Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 13)
Эта ситуация объясняется объективными и субъективными причинами. Главная из них — относительно позднее оформление русской испанистики как отдельного направления в изучении западноевропейского Средневековья. Как известно, первые оригинальные исследования в этой сфере появились лишь на рубеже XIX–XX столетий, когда образованное русское общество уже имело весьма целостное представление об основных этапах истории Франции, Германии, Италии, Англии в период Средних веков. Испанский язык и испанская культура, за небольшими исключениями, занимали периферийное положение в системе интересов гуманитарной интеллигенции революционной России.
Разумеется, такое положение не было случайным. Причины общей ограниченности русско-испанских политических и культурных: вязей известны, и было бы излишним говорить о них вновь. Столь не ясны и причины резкого всплеска интереса к истории Испании в советский период, в том числе и к испанскому Средневековью. Представляется, что гораздо большего внимания заслуживает комплекс объективных причин, объясняющих слишком многое в истории отечественной испанистики. Именно поэтому ниже речь пойдет не только об идеях, но и о людях, без учета жизненного пути которых чacто невозможно понять суть этих идей.
1. Начало. Средневековый пиренейский город и рыцарство в трудах В.К. Пискорского
Круг поставленных выше проблем впервые затронул основатель русской испанистики выдающийся медиевист Владимир Константинович Пискорский (1867–1910). Его жизненный путь достаточно подробно изучен в нашей науке[180], а потому коснусь лишь основных вех его жизненного пути. Ученик И.В. Лучицкого (1845–1918) в Киевском университете, он был оставлен для подготовки к профессорскому званию. Темой научных занятий он избрал историю средневековых кортесов (именно по этой теме он впоследствии защитил магистерскую диссертацию), а также традиционную для русской медиевистики рубежа веков проблематику, связанную с аграрной историей (в данном случае Каталонии). В 1896 и 1897 гг. В.К. Пискорский совершил две большие зарубежные командировки, официальный отчет о которых был опубликован в «Журнале министерства народного просвещения»[181].
Во время первой (1896 г.) — историк работал в Мадриде в рукописном отделе Национальной библиотеки, Национальном историческом архиве и библиотеках Королевской академии истории, Мадридского университета, а также верхней (сената) и нижней (конгресса) палат кортесов. Кроме того, за пределами столицы он занимался в Архиве Симанскас, библиотеке Эскориала с ее огромными рукописными фондами, а также в библиотеках Вальядолида (конвента Св. Креста) и Мурсии (Провинциальная библиотека). Вторую половину 1896 г. ученый провел в Париже, а начало следующего года — снова в Испании, на этот раз в Каталонии, где занимался в библиотеках и архивных собраниях Барселоны, Жероны и Вика. За этим последовала новая поездка во Францию (Перпиньян, деп. Восточные Пиренеи) и Великобританию, где он работал с испанскими рукописями библиотеки Британского музея. В завершение В.К. Пискорский задержался в Страсбурге (тогда Германия), где занимался в университете.
Судя по отчету, все эти месяцы историк трудился не поднимая головы. За относительно краткое время ему удалось собрать материал не только для магистерской диссертации по истории испанских средневековых кортесов (защищенной в 1897 г. и обессмертившей его имя), но и для докторской (защищена в 1901 г.[182]) по истории крестьянской зависимости в Каталонии (напомню, что для знакомства с публикациями русского медиевиста именно по этой тематике Э. де Инохоса начал учить русский язык[183]). Даже написанный им отчет обладает несомненной научной ценностью и выходит далеко за рамки обычных документов такого рода. По существу, он содержит пусть и краткое, но достаточно целостное описание не только важнейших испанских собраний средневековых текстов, но и краткую историю издания последних.
Отдельные выводы и заметки В.К. Пискорского не утратили своей значимости до сих пор. Во-первых, несмотря на прошедшее с тех пор более чем столетие и огромную работу, проделанную испанскими историками за прошедшие два десятилетия, работа по публикации хроник до сих пор находится на уровне, почти соответствующем скептической оценке историка, сделанной в конце XIX в.[184] Кроме того, некоторые из использованных им документов не сохранились до настоящего времени. Так, в годы гражданской войны (1936–1939) в Испании была безвозвратно утрачена часть рукописного собрания библиотеки Мадридского университета. Фронт проходил прямо по территории университетского городка, который был почти полностью разрушен. Многое погибло под руинами; кроме того, солдаты обеих противостоящих армий нередко использовали средневековые пергаменты для разведения костров и чистки оружия[185].
После возвращения из командировки и защиты двух диссертаций В.К. Пискорский получил профессорскую должность в Нежинском педагогическом институте, где и преподавал в 1899–1905 гг.[186] В 1906 г. он перешел в Казанский университет, в то время один из сильнейших в России по уровню преподавания медиевистики (напомню, что в нем учился, а впоследствии служил приват-доцентом Н.П. Грацианский), и являлся там профессором кафедры всеобщей истории до 1910 г. Случайная смерть под колесами поезда трагически рано оборвала жизненный и научный путь ученого. Однако и то, что он успел сделать (в том числе по интересующим меня вопросам), заслуживает самого пристального внимания.
Поставив своей задачей говорить не только о концепциях, но и о людях, приведу единственное имеющееся у меня свидетельство о политических взглядах ученого. В период его профессорства в Нежине профессором греческой филологии в институте был А.В. Добиаш (1847–1911), отец О.А. Добиаш-Рождественской (1874–1939), которая впоследствии вспоминала о том времени: «…в том городе Нежине, где я с ним встречалась как с профессором в далекой юности, сохранились рассказы, как в движении 1905 г. профессор Пискорский поразил всех, выступая как марксист и получая от левых ораторов обращение "товарищ Пискорский". Это немало значило в провинциальном городе в 1905 г.»[187]. Трудно сказать, насколько можно основывать выводы на этой ремарке знаменитого медиевиста, к тому же сказанной в пылу полемики. Не знаю, действительно ли В.К. Пискорский был марксистом. Однако едва ли можно усомниться в том, что он придерживался оппозиционных взглядов вообще свойственных русским интеллигентам рубежа веков. Косвенным образом об этом свидетельствуют его научные интересы: проблема средневекового парламентаризма в стране с самодержавным политическим устройством, а также форм и характера крестьянской зависимости едва ли могла заинтересовать человека консервативных взглядов.
Очевидным кажется и то, что субъективность позиции ученого имела все же иную природу, чем субъективность испанских медиевистов, о концепциях которых шла речь выше. Следует принять во внимание и тот высочайший профессиональный уровень, который отличал В.К. Пискорского. Об этом говорит перечень учебных и научных учреждений, в которых он учился и стажировался. В их числе — Киевский университет, в котором в тот период преподавали такие видные медиевисты, как Ф.Я. Фортинский (1846–1902) и И.В. Лучицкий (последний, правда, более активно работал как историк Нового времени), парижские Школа хартий, Школа высших исследований и Коллеж де Франс, страсбургский семинар выдающегося немецкого специалиста по палеографии и дипломатике X. Бреслау. Об этом же говорит и содержание его научных работ.
Не претендуя на полноту, остановлюсь лишь на положениях трудов В.К. Пискорского, которые представляются значимыми для настоящей работы. В «Истории Испании и Португалии» историк обращает внимание на те значимые социальные изменения, которые произошли в испанском обществе в эпоху Реконкисты. В известной мере предвосхищая некоторые идеи К. Санчеса-Альборноса, он подчеркивает, что важным следствием колонизации стала «эмансипация» зависимого крестьянства: «Заботясь о колонизации завоеванных местностей и желая приохотить население к жизни среди беспрестанных опасностей и борьбы, короли наделяли его всевозможными льготами и привилегиями, которые, при дальнейшем развитии, образуют новое право, так называемые фуэросы, и постепенно вытесняют вестготское законодательство, соответственно изменившимся условиям народного быта»[188].
Придавая особое значение фиксации этих новых «свобод», В.К. Пискорский обращал особое внимание на значение фуэрос: «…все свободные, гражданские и политические учреждения средневековой Испании, отличающиеся таким своеобразием, берут свое начало в фуэросах ранней "реконкисты"»[189]. И далее: «…бесправный серв Испании начала "реконкисты" становился гражданским лицом, наделенным известной суммой прав, как только отношения его к сеньору подвергались регламентации в форме фуэросов. <…> Едва ли мы ошибемся, сказав, что Испания в этом отношении опередила всю Европу, так как первые ее фуэросы датируются еще началом IX в.»[190].
Говоря об особенностях правового и административного устройства средневековых пиренейских городов, историк отмечает, что наиболее ощутимый круг свобод приобретали поселения, возникавшие на южных границах Кастильского королевства и находившиеся в зоне непосредственной военной опасности. Здешние фуэросы были наиболее льготными и предоставляли жителям самый широкий круг иммунитетов, привилегий и «гарантий гражданской неприкосновенности»[191]. От тех же фуэрос берут начало военная организация и «муниципальная автономия» средневековых городов. XII–XIII века стали периодом наивысшего развития городских свобод. В то время каждая «comunidad», включавшая город и принадлежавшие ему «селения и хутора», «избирала членов городского совета (