Олег Андреев – Гости из саванны в бетонных джунглях. Дети с другой планеты. Книга вторая (страница 2)

EEA — это не конкретное место на карте и не конкретный исторический период. Это статистический ансамбль условий, в которых прошла большая часть эволюционной истории нашего вида. Около двух миллионов лет род Homo жил в условиях кочевых групп охотников-собирателей. Последние десять тысяч лет аграрной цивилизации и последние двести лет индустриальной эпохи — эволюционное мгновение. Наш геном практически не изменился за это время.

· Небольшие группы (20–40 человек), где все знают друг друга.

· Постоянный или почти постоянный физический контакт младенца с матерью и другими членами группы.

· Грудное вскармливание по требованию до трёх-четырёх лет.

· Немедленный коллективный отклик на плач (в саванне плач привлекает хищников).

· Совместный сон в непосредственной близости от заботящихся взрослых.

· Неограниченная двигательная активность на природном ландшафте.

· Высокое сенсорное разнообразие: природные текстуры, звуки, запахи, вкусы.

· Разновозрастная социальная группа с «распределённой заботой» (о ребёнке заботится не только мать).

Важно: EEA — не «утраченный рай». Это среда, которая была статистически оптимальна для нашей биологии, но не была оптимальна для нашего благополучия. Детская смертность в плейстоцене достигала, по некоторым оценкам, 50% в первые годы жизни. Никто не предлагает возвращаться к саблезубым тиграм и отсутствию антибиотиков.

Но EEA — это тот набор условий, под который «настроены» наши тела и наш мозг. И когда современная среда систематически расходится с этими условиями, возникает то, что биологи называют «рассогласованием», или «mismatch».

Из идеи «ленивого ремонтника» и понятия EEA следуют три вывода, которые станут для нас путеводными.

Первое: мы пластичны. Мозг ребёнка не является жёстко запрограммированным. Он ожидает определённых сигналов от среды и «калибруется» под них. Это касается и зрения (чтобы развилось нормальное зрение, нужен зрительный опыт в сенситивный период), и речи, и эмоциональной регуляции.

Второе: мы уязвимы к новым условиям. Когда среда радикально отличается от той, под которую «настроен» развивающийся мозг, он адаптируется. Но адаптируется с издержками. То, что мы называем «тревожностью», «гиперактивностью» или «трудностями с эмпатией», — это часто не «поломки», а адаптации к неестественным условиям. Как больная спина — адаптация позвоночника к прямохождению.

Третье: наш мозг — компромисс, а не идеал. Он собран из деталей, которые эволюция использовала для разных целей. Те же структуры, которые отвечают за равновесие, участвуют в обработке речи. Та же система, которая регулирует стресс, калибруется через материнскую заботу. В следующих главах мы увидим это снова и снова.

И здесь есть один важнейший момент, который редко проговаривают прямо. Мы, взрослые, уже отчасти вышли из-под жёсткого давления естественного отбора. Мы построили дома с отоплением, изобрели супермаркеты и антибиотики, создали культуру, которая — с переменным успехом, но всё же — смягчает и переписывает древние программы. Взрослый человек способен жить в бетонной коробке, работать за экраном и спать в одиночестве. Не без издержек, но способен.

С ребёнком всё иначе. Его мозг ещё не завершил строительство. Верхние этажи — префронтальная кора, наш главный культурный фильтр — пока отсутствуют. А биологическое ядро — ствол, лимбическая система, гормональные каскады — работает на полную мощность и ждёт от мира именно тех сигналов, которые были критически важны в плейстоцене. Ждёт не абстрактно, а на уровне физиологии. Культура ещё не наложила свои слои поверх его ожиданий.

Именно поэтому взрослый худо-бедно адаптируется к современной среде, а ребёнок — нет. Он остаётся гостем из саванны в прямом смысле. Его «странности» — не дефекты воспитания, а работа древних, абсолютно исправных механизмов, которые оказались не в том времени и не в том месте. И пока его мозг не достроит верхние этажи, он живёт по законам мира, которого больше нет на картах, но который всё ещё жив в его нейронах.

А сейчас давайте посмотрим на сам этот мозг поближе. Потому что прежде чем говорить о поведении, стоит понять, из чего оно растёт.

Глава 2. Мозг на трёх этажах: почему ребёнок не может остановиться

В предыдущей главе мы говорили об эволюции как о ленивом ремонтнике. О том, как она не переделывает конструкции с нуля, а надстраивает новые слои поверх старых, не имея возможности выбросить «устаревшие» детали.

Эта метафора применима не только к позвоночнику или глазу. В полной мере она относится к тому, что делает нас людьми — к нашему мозгу.

Представьте себе старый дом, который много раз перестраивали. Сначала это был подвал — тёмный, холодный, но надёжный. В нём — всё самое важное для выживания: печка, насос, запасы. Потом, через миллионы лет, над подвалом надстроили первый этаж — уже светлее, больше комнат, есть где разместить семью и принять гостей. А сверху, совсем недавно по эволюционным меркам, возвели второй этаж — просторный, с огромными окнами и видом на будущее.

Но вот в чём дело: подвал никуда не делся. Более того, все коммуникации — проводка, трубы — идут через него. И когда в подвале что-то замыкает, свет гаснет на всех этажах.

Примерно так устроен наш мозг. И чтобы понять поведение ребёнка, нам нужно разобраться в этой архитектуре. Потому что у детей второй этаж ещё только строится, а все основные события разворачиваются в подвале и на первом этаже.

Идею о «трёхслойном» мозге в 1960-х годах предложил нейробиолог Пол Маклин. Он назвал её «триединый мозг». С тех пор наука ушла далеко вперёд и модель Маклина считают упрощённой. Но как метафора для понимания она остаётся удивительно полезной.

Итак, снизу вверх.

«Рептильный мозг», или ствол мозга. Это самая древняя структура. Ей около пятисот миллионов лет. Она есть у всех позвоночных — от ящериц до человека. Здесь находятся центры, отвечающие за базовое выживание: дыхание, сердцебиение, терморегуляцию, циклы сна и бодрствования. Здесь же — простейшие реакции вроде «замри» или «беги». Когда вы инстинктивно отдёргиваете руку от горячего — это работает ствол. Быстро, без участия сознания.

«Эмоциональный мозг», или лимбическая система. Эта структура появилась позже — около двухсот миллионов лет назад, вместе с первыми млекопитающими. Здесь находятся миндалевидное тело (центр страха и агрессии), гиппокамп (центр памяти), гипоталамус (регулятор гормонов). Лимбическая система отвечает за эмоции, мотивацию и привязанность. Именно здесь формируются базовые реакции на угрозу, удовольствие и социальные сигналы.

«Думающий мозг», или неокортекс. Самая молодая структура. Она появляется у высших млекопитающих, но по-настоящему развивается только у приматов и особенно — у человека. Здесь находятся центры речи, планирования, логического мышления, подавления импульсов. Вершина этой структуры — префронтальная кора, или, как её часто называют, лобные доли — часть мозга, которая находится прямо за лбом. На неё приходится около трети всей коры больших полушарий. Именно она делает нас людьми в полном смысле слова. И именно она созревает последней.

Важно понимать: эти три «этажа» не работают по отдельности. Они постоянно взаимодействуют. Но у этого взаимодействия есть одна особенность: сигналы снизу вверх идут быстрее, чем сверху вниз. Миндалевидное тело реагирует на угрозу за миллисекунды — задолго до того, как префронтальная кора успеет «подумать». Поэтому мы сначала отдёргиваем руку, а потом понимаем, что это была просто ветка, а не змея.

Теперь — самое важное для нашей темы.

У ребёнка «рептильный мозг» и лимбическая система работают с рождения и работают на полную мощность. А префронтальная кора... она только строится.

Представьте себе автомобиль с мощнейшим двигателем (лимбическая система) и отказавшими тормозами (префронтальная кора). Или, если хотите другую метафору: дом, в котором подвал и первый этаж уже обжиты и функционируют, а на втором этаже только залили фундамент и поставили леса.

Префронтальная кора завершает своё созревание только к двадцати пяти годам. Это не опечатка. Двадцать пять лет — средний возраст, когда мозг достигает полной структурной зрелости. Именно поэтому подростки импульсивны, а трёхлетки — импульсивны втройне. У них просто ещё нет «верховного главнокомандующего», который мог бы сказать «стоп».

Вот почему бесполезно объяснять трёхлетнему ребёнку, что «надо потерпеть», «это не страшно» или «подумай о последствиях». Та часть мозга, которая могла бы это понять и применить, у него ещё не работает. Он живёт в другом режиме — режиме быстрого реагирования.

Прежде чем перейти к конкретным проявлениям детского поведения, давайте познакомимся с тремя главными химическими «дирижёрами», которые управляют нашим состоянием и реакциями. Знать их полезно — они будут появляться почти в каждой главе.

Кортизол — гормон стресса. Вырабатывается надпочечниками в ответ на угрозу или напряжение. Его задача — мобилизовать ресурсы организма для реакции «бей или беги». В краткосрочной перспективе кортизол полезен: он обостряет внимание, ускоряет реакции. Но если его уровень остаётся высоким постоянно — а именно это происходит, когда стресс становится хроническим, — он начинает разрушать организм. Подавляется иммунитет, ухудшается память, страдает эмоциональная регуляция. У детей, растущих в условиях хронического стресса, базовый уровень кортизола часто повышен. Это имеет последствия.