Олег Андреев – Дети с другой планеты. Этология забытого мира (страница 1)
Олег Андреев
Дети с другой планеты. Этология забытого мира
Предисловие
Мы помним себя лет с пяти. Иногда — с четырёх, если случилось что-то особенно яркое: разбитая коленка, первая поездка на море, запах бабушкиных пирожков. А до этого — провал. Чёрная, вязкая пустота, в которой изредка вспыхивают отдельные кадры, как старые фотографии, выцветшие по краям. Психологи называют это «детской амнезией» — мы забываем почти всё, что происходило с нами в раннем детстве.
Но мы там были. Мы жили в том мире. Мы говорили на том языке. Мы знали, почему трава зелёная (чтобы мягче падать), почему лужа — это портал (потому что в ней небо под ногами), почему сломанное печенье — трагедия вселенского масштаба (потому что целое было единственным, а теперь его нет).
Куда девается этот мир? Он не исчезает. Он архивируется. Оседает в теле — в рефлексах, в привычках, в странных взрослых желаниях грызть ручку или ненавидеть пенку на молоке. Он прячется в подкорке и иногда прорывается наружу, когда мы, уже большие и серьёзные, вдруг замираем у лужи и чувствуем смутное, почти забытое желание наступить.
Эта книга — попытка расшифровать тот архив. Не для того, чтобы умилиться и вздохнуть: «Ах, детство, золотая пора». А для того, чтобы понять. Понять, почему дети делают то, что делают. Почему они кричат, когда мы хотим тишины. Почему они копаются в грязи, когда мы только что помыли руки. Почему они боятся темноты, хотя мы сто раз показывали, что там только шкаф. Почему они задают вопросы, на которые нет ответа, и не удовлетворяются теми, которые есть.
Мы не будем учить детей «как правильно». Мы будем учиться у них тому, что сами забыли: как слышать шёпот вещей, как верить в необратимость магии и как видеть в луже не грязную воду, а вход в параллельную вселенную.
Потому что дети — не заготовки взрослых. Не чистовик, в который нужно внести правки. Они — готовые, совершенные существа, просто настроенные на другую частоту. И если нам, взрослым, удастся хотя бы на минутку поймать эту частоту, мы, возможно, вспомним что-то очень важное. То, что знали, когда нам было четыре.
Добро пожаловать в параллельную реальность. Она прямо перед вами. Просто присядьте на корточки.
Дорогой читатель.
Если вы взяли в руки эту книгу и уже на первых страницах увидели слова «эволюция», «приматы» или «плейстоцен», у вас могло возникнуть желание отложить её в сторону. Я понимаю. Мы привыкли, что такие слова часто звучат как выстрел в сторону веры. Что язык биологии и язык Священного Писания будто бы говорят о разном и непримиримы, как враги.
Позвольте мне сказать вам несколько слов, прежде чем вы закроете обложку.
Эта книга не о том, что Бога нет. Она о том, как именно устроено то, что Он создал.
В каждой области человеческого знания принят свой язык. Математик говорит на языке формул — и это не делает его врагом поэзии. Физик описывает радугу через длину волны и преломление света — но разве от этого радуга становится менее прекрасной? Биолог, антрополог, этолог говорят на языке эволюции и естественного отбора. Это язык их науки. Это их способ описать инструмент, которым природа (или, если угодно, Творец) лепила живые существа.
Я пишу эту книгу на языке биологии. Но говорю я о том же, о чём молятся в храмах: о тайне жизни, о сложности человека, о той невероятной гармонии, которая вложена в самое, казалось бы, простое и «животное» поведение ребёнка.
Когда я описываю, как малыш тянет в рот ботинок, калибруя свой иммунитет, я не говорю: «Это просто рефлекс, и никакой души тут нет». Я говорю: «Смотрите, как сложно мы устроены. Даже в этом прахе земном" скрыта такая мудрость, что невольно задумываешься о Мудреце».
Писание говорит с нами о «Зачем?» — о смысле, о цели, о любви.
Наука говорит о «Как?» — о механизмах, процессах, последовательностях.
Одно не отменяет другого. Знание того, как работает сердце, не мешает нам любить.
Поэтому, пожалуйста, не пугайтесь моего научного языка. За ним стоит не желание «развенчать» тайну, а попытка прикоснуться к ней с тем инструментом, который у меня есть, — с лупой биолога и сердцем, не чуждым удивления.
Если вы допускаете, что Шестоднев можно читать не как техническую инструкцию, а как боговдохновенную поэму о сути бытия, — эта книга не поколеблет вашу веру. Возможно, она даже даст вам новые слова для старого, как мир, благоговения перед чудом детства.
С уважением и надеждой на диалог,
Олег Андреев
Глава 1. Истерика сломанной печеньки
«Вы когда-нибудь видели, как ребёнок плачет над сломанным печеньем? Не просто хнычет, отворачивая нос от крошек, а рыдает так, будто ему сообщили о конце света. В масштабе этой кухни и этой салфетки. Взрослый в этот момент думает: Господи, ну возьми другое, их в пачке ещё десять штук, и все одинаково сладкие. И совершает главную ошибку. Потому что для ребёнка другого печенья не существует. Вообще. Ни в пачке, ни в магазине, ни во Вселенной. Существовало только ЭТО. Целое. С четким контуром, с определенным количеством шоколадных капель (пересчитанных взглядом). А теперь его нет. Оно умерло».
Давайте на секунду представим себя людьми, которые никогда не видели, как чинят вещи. Для вас мир состоит из предметов, которые либо есть целиком, либо их нет вообще. Третьего не дано. Вы не в курсе, что треснувший экран смартфона — это не приговор, а повод зайти в сервисный центр. Вы не знаете, что сломанную ветку можно примотать синей изолентой к стволу, и она ещё проскрипит сезон, обманывая ботаников. Ремонт для вас — магия, доступная лишь богам с паяльниками.
Примерно так живёт ребёнок до четырёх-пяти лет. Его мир — это цифровая фотография в сверхвысоком разрешении, но без истории версий.
Жан Пиаже, великий швейцарец с усами, достойными отдельного исследования, назвал это отсутствием «закона сохранения». Ребёнок не понимает, что количество вещества не меняется от того, что вы изменили его форму. Знаменитый эксперимент: налить воду из широкого стакана в узкий. Взрослый смотрит и пожимает плечами: «Физика, седьмой класс». Ребёнок же уверен — в узком стакане воды БОЛЬШЕ, потому что она торчит выше. Это не глупость. Это другой тип мышления. Конкретный. Магический. Необратимый. Мозг ребенка еще не обзавелся нужными нейронными связями, чтобы удерживать в голове две переменные одновременно — высоту и ширину.
С печеньем та же история. Целое печенье — это не «две половинки, соединённые вместе силой молекулярного притяжения». Это отдельная сущность. Платоновская идея печенья, сошедшая на землю в конкретную ладошку. Когда печенье ломается с этим отвратительным сухим хрустом, эта сущность перестаёт существовать. Происходит то, что философы назвали бы «онтологической катастрофой», а родители на детской площадке называют «ну началось, сейчас всех соседей перебудит».
Давайте заглянем туда, где нейроны только учатся дружить друг с другом.
Взрослый мозг — это отлаженная бюрократическая машина. Видим сломанное печенье — гиппокамп(отдел памяти) услужливо подсовывает папку «Аналоги и Заменители». А префронтальная кора— генеральный директор сознания — выдает резолюцию: «Не тратить ресурсы на стресс. Взять новое печенье. Исполнить».
У ребенка этот аппарат еще не собран. Там даже офисной мебели нет. Есть только миндалевидное тело— крошечная сигнализация, которая орёт пожарной сиреной: «КАТАСТРОФА! СУЩНОСТЬ УТРАЧЕНА! ПОВТОРНОЙ ИНТЕГРАЦИИ НЕ ПОДЛЕЖИТ!».
А префронтальная кора, которая должна бы сказать: «Спокойно, это всего лишь выпечка», — спит сном младенца. Вместо диспетчера там пульт, залитый фруктовым пюре.
Поэтому, когда вы спокойным голосом предлагаете «взять другое», ребенок слышит примерно следующее: «Твой друг умер? Ну ничего, пойдем купим нового в зоомагазине, вон их там целая клетка». Звучит чудовищно, не правда ли? А для ребенка это так и есть.
Самое важное, что нужно понять про эту истерику: в этот момент ваш ребенок не манипулирует вами. Он действительно горюет. Масштаб трагедии в его системе координат сопоставим с тем, что почувствовал бы взрослый, если бы его дом внезапно развалился на две половинки, а сосед сказал бы: «Да не переживай, у тебя ещё гараж есть. Живи на балконе, чего ныть-то?».
Почему эта реакция такая бурная? Потому что мир ребёнка — это мир очень хрупкого порядка, наведенного на зыбкой почве полного хаоса. Вокруг ревет, мигает и пахнет всё одновременно. Каждый день приносит цунами информации. И в этом океане хаоса ребёнок отчаянно ищет островки стабильности.
Такими островками становятся ритуалы. Ложка должна лежать слева от тарелки. Чашка должна стоять ручкой вправо. Перед сном надо почитать именно ЭТУ книжку, и чтобы папа переворачивал страницы с хрустом, а мама сидела рядом, поджав ногу. И печенье должно быть целым.
Когда вы говорите: «Ну съешь половинку, какая разница», — вы не просто предлагаете альтернативу.
Вы рушите ритуал.
Представьте древнеримского жреца, который во время священнодействия вдруг сказал: «Ой, да ладно вам, без этого голубя как-нибудь обойдемся, полетел он у вас».
Примерно так чувствует себя ваш ребёнок, когда вы предлагаете взять другое печенье.
Вы отнимаете у ребёнка ту маленькую, но такую важную предсказуемость, которая помогала ему не сойти с ума в этом огромном, грохочущем, непонятном мире.