Олдос Хаксли – Монашка к завтраку (страница 49)

– А разве это, возможно, в какой-то мере не естественно? – с робкой осторожностью начал мистер Тоупс, однако хозяин дома продолжал, не слушая его.

– Нынешний маркиз, – сказал он, – глава местных фашистов. Конца и краю нет их превосходной работе в этом округе в том, как поддерживается закон и порядок, а низшим классам указывается на их место.

– Ах, фашисты, – благожелательно повторила миссис Тоупс. – Хотелось бы увидеть нечто подобное в Англии. А то со всеми этими забастовками…

– Он просил меня о пожертвовании в фонды их организации. Разумеется, что-то я им пожертвую.

– Разумеется, – кивнула миссис Тоупс. – Мой племянник, тот, что был майором во время войны, пошел в добровольцы, когда недавно угольщики начали стачку, и очень сожалел – уж я-то знаю! – что дело не дошло до драки. «Тетя Энни, – сказал он мне, когда мы недавно виделись, – если бы дошло до драки, мы бы их разнесли вчистую, просто-таки – вчистую».

В Алеппо фашисты, зловредные и в чалмах, сходились в драках под пальмовыми деревьями. Ведь это же пальмы были, такие, с длинными зелеными листьями хохолком на макушке?

– Как, сегодня льда нет? Niente gelato[162]? – обратился мистер Буццакотт к прислуге, поставившей на стол персики в сиропе.

Кончетта извинилась: в деревне сломалась машина, которая лед делает, так что льда теперь до завтра не будет.

– Крайне неприятно, – произнес мистер Буццакотт. – Troppo male, Concetta[163].

Прямо под пальмами Барбара и видела их: прыгали-скакали, ведя сражения. Восседали верхом на огромных собаках, а на деревьях сидели птицы с невероятно красочным оперением.

– Вот так так! Девочка совсем спит. – Миссис Тоупс протягивала блюдо с персиками. – И долго мне еще держать это у тебя под носом, Барбара?

Барбара почувствовала, как зарумянилась. Она неловко взяла блюдо и пробормотала:

– Извините.

– Грезим наяву. Это дурная привычка.

– Порой она всех нас одолевает, – вставил как бы в оправдание мистер Тоупс, испытывая легкое нервное подрагивание в руке.

– Тебя – может быть, дорогой, – сказала его жена. – А меня – нет.

Мистер Тоупс потупил глаза в тарелку и вновь принялся за еду.

– Machese должен появиться с минуты на минуту, – заметил мистер Буццакотт, взглянув на часы. – Надеюсь, он не опоздает. Я, оказывается, всякий раз очень плохо себя чувствую, если приходится сиесту откладывать. В этой итальянской жаре, – прибавил он с нарастающей горечью, – просто невозможно переусердствовать в осмотрительности.

– Ах, а вот когда я была с отцом в Индии, – начала миссис Тоупс тоном превосходства, – он, знаете ли, был индийским чиновником…

Алеппо, Индия… Неизменные пальмовые деревья. Кавалькады огромных собак, а еще тигры.

Кончетта ввела маркиза. Восхищен. Рад с вами познакомиться. Говорите по-английски? Да, д-да. Pocchino[164]. Миссис Тоупс. И мистер Тоупс, выдающийся коллекционер-антиквар. Ах, конечно же, его имя вам очень хорошо знакомо. Моя дочь. Очарован. Часто вижу, как синьорина купается. Любовался, как она ныряет. Прелестно – и рука делает долгий ласкающий жест. Уж эти спортивные английские синьорины! На сильно загорелом лице поразительной белизной сверкали зубы, блестели темные глаза. Барбара снова почувствовала, как заливается румянцем, отвернулась, глуповато улыбнулась. Маркиз уже обратился к мистеру Буццакотту.

– Так вы решили обосноваться у нас в Карраресе.

Ну не то чтобы обосноваться, мистер Буццакотт не решился бы назвать это словом «обосноваться». Так, небольшой домик на летние месяцы. А зимой – в Риме. Приходится жить за границей. Налоги в Англии… Вскоре говорили уже все. Барбара взглянула на них. Не считая маркиза, все как полумертвые. А у того лицо вспыхивало, когда он говорил, жизнь, казалось, бурлила в нем. Отец ее поникший и бледный, как вещь, которую долго-долго прятали от света, а мистер Тоупс весь какой-то высохший и сморщенный, а миссис Тоупс еще больше, чем всегда, была похожа на какой-то механизм, работавший, как часы. Говорили они о социализме и фашизме и о всяком таком. В то, что говорилось, Барбара не вслушивалась, зато внимательно и увлеченно всех разглядывала.

До свидания, до свидания. Оживленное лицо с ослепительной улыбкой, словно светильник, обращалось то к одному, то к другому. Сейчас вот к ней повернулось. Возможно, как-нибудь вечером она зайдет – с отцом и синьорой Тоупс. Они с сестрой временами устраивают танцы, так, чу-уть-чуть. Только под граммофон, разумеется. Но и это лучше, чем ничего, а синьорина, должно быть, танцует божественно (и опять румянец), он это видит. И снова пожал ее руку. До свидания.

Настало время сиесты.

– Не забывай опускать москитную сетку, деточка, – увещевал мистер Буццакотт. – Всегда есть опасность, что залетят малярийные комары.

– Хорошо, папа. – Барбара направлялась к двери и, отвечая, даже головы не повернула. Отец до ужаса надоедлив всегда со своей москитной сеткой. Один раз они ездили по Кампанье в наемной машине, полностью укрытой со всех сторон целым шатром из сеток. Сквозь эту завесу свадебных покровов проглядывали смутные очертания памятников, стоявших вдоль Аппиевой дороги. А еще все так смеялись. Только отец ее, конечно, даже не замечал этого. Он никогда ничего не замечал.

– Она в Берлине, эта очаровательная маленькая мадонна Мантаньи? – ни с того ни с сего задал вопрос мистер Тоупс. – Та, с коленопреклоненным Дарителем в левом углу, как бы собирающимся поцеловать ножку Младенца? – Очки его сверкнули в сторону мистера Буццакотта.

– А вы почему спрашиваете?

– Не знаю. Я просто думал о ней.

– Полагаю, вы, должно быть, имеете в виду ту, что в коллекции Монда[165].

– Да-да, очень возможно. В собрании Монда…

Барбара открыла дверь и шагнула в полумрак своей защищенной ставнями комнаты. Но даже тут было жарко: в ближайшие три часа даже пошевелиться вряд ли удастся. А еще эта старая дура, миссис Тоупс, вечно шум поднимает, если кто-то выходит к обеду с голыми ногами и в купальном халатике. «В Индии мы всегда брали себе за правило пристойно и подобающе одеваться. Англичанка должна соответствовать своему положению среди туземцев, а итальянцы во всех отношениях так и остаются туземцами». Вот и приходится всякий раз в самый жаркий час дня выряжаться в туфли, чулки и монашеское платье до пола. Не женщина, а прямо какая-то старая ослица! Барбара как можно быстрее выскользнула из одежды. Стало немного полегче.

Стоя перед большим зеркалом в двери гардероба, она пришла к унизительному для себя выводу, что похожа на ломтик плохо поджаренного хлеба. Лицо коричневое, шея и плечи коричневые, руки коричневые, ноги от колен и ниже тоже коричневые, зато все остальное у нее – белое, нелепо, изнеженно, по-городскому белое. Вот если б можно было бегать совсем без одежды, пока не станешь такой же бронзовотелой, как детишки, что крутятся и кувыркаются на обжигающем песке! А то сейчас она будто еще до готовности не дошла, наполовину пропеченная какая-то и совершенно нелепая. Она долго рассматривала свое бледное отражение. А видела себя бегущей – сплошь бронзовой – по песку… или по цветочному полю из нарциссов и диких тюльпанов… или по мягкой траве под серыми оливами. Внезапно вздрогнув, она резко обернулась. Там, в тени, позади нее… Нет, конечно же, ничего там не было. Это все та ужасная картинка, которую она увидела в журнале много-много лет назад, когда она еще совсем ребенком была. Там дама сидела за туалетным столиком, прическу себе делала перед зеркалом, а сзади к ней подкрадывалась громадная волосатая черная обезьяна. У нее с тех пор мурашки по телу бегают, когда она в зеркало смотрится. Очень глупо. Все равно – бегают. Отвернувшись от зеркала, Барбара пересекла комнату и, не опуская сетчатых занавесей, улеглась на кровать. Вокруг жужжали мухи, постоянно садившееся ей на лицо. Девушка дергала головой, сердито шлепала мух руками. Если опустить сетку, настал бы покой. Однако воображение рисовало ей смутную картину Аппиевой дороги, увиденную сквозь завесу свадебных покровов, и она предпочитала страдать от мух. В конце концов не выдержала и сдалась: наглые насекомые – это для нее чересчур. Зато, во всяком случае, опустить занавеси ее заставил совсем не страх перед малярийными комарами.

Безмятежная и недвижимая, она лежала, вытянувшись во весь рост, под прозрачным колоколом из газа в сеточку. Экспонат под витринным стеклом. Сознанием овладела причудливая картина. Ей виделся громадный музей с тысячами стеклянных витрин, заполненных ископаемыми и бабочками, чучелами птиц и средневековыми ложками, военными доспехами и флорентийскими ювелирными украшениями, мумиями, резными фигурками из слоновой кости и рукописными книгами с рисунками. А в одной из витрин находилось человеческое существо, засаженное туда заживо.

Ни с того ни с сего Барбаре вдруг стало ужасно невмоготу. «Скучища, скучища, скучища», – шептала она, размышляя вслух. Неужели никогда не избавиться от скуки? На глаза навернулись слезы. Как же все это ужасно! И наверное, вот так же гадко, как сейчас, вся жизнь ее будет тянуться. Семнадцать из семидесяти получается пятьдесят три. Пятьдесят три года такой жизни. А если ей жить до ста лет, то получится больше восьмидесяти.

Мысль эта угнетала ее целый вечер. Даже купание после чая не принесло отрады. Заплыв далеко-далеко, она лежала там, покачиваясь на теплой воде. То в небо смотрела, то поворачивала голову к берегу. В обрамлении сосен виллы казались такими же маленькими и нарядными, как на рекламе приморского курорта. Зато за ними через всю плоскую равнину тянулись горы. Острые обнаженные пики известняка, зеленые, поросшие лесом склоны и серо-зеленые широченные террасы оливковых деревьев – они казались такими чудесно близкими и отчетливыми в этом вечернем свете. И прелестными, прелестными – прямо слов нет. Только от этого, что ни говори, лишь еще хуже делается. И Шелли жила в нескольких милях дальше по берегу, за мысом, ограждавшим залив Специя. Шелли утонула в этом теплом, как парное молоко, море. И от этого тоже хуже.