Олдос Хаксли – Монашка к завтраку (страница 51)

Мистер Тоупс снова надел очки, и в его затуманенный мир пришла четкость. В комнате с закрытыми ставнями было очень темно. Различался ренессансный профиль мистера Буццакотта, с бородкой и тонкими чертами лица. Барбара, проступавшая белой фигурой в своем глубоком кресле, казалось, отдавалась покою и раздумьям. От миссис Тоупс же остался один только голос во мраке. Она перешла уже к браку принца Уэльского: кого подберут ему в невесты?

Клара д’Эллебёз, Клара д’Эллебёз. Ей так ясно представлялось, что она marchesa. У них будет дом в Риме – дворец. Она видела себя на Палаццо-Спада[168]… там такой прелестный сводчатый проход ведет от внутреннего дворика к садам сзади. «Маркиза Прамполини, Палаццо-Спада, Рим» – внушительная визитная карточка, великолепно гравированная. И она станет каждый день ездить верхом на Пинчио. «Mi porta il mio cavallo[169]», – скажет она привратнику, который явится на звук колокольчика. «Porta» – так разве правильно будет? Вряд ли. Придется ей взять несколько уроков итальянского, чтобы обращаться к слугам как подобает. Она никогда не должна выставлять себя в смешном виде перед слугами. «Voglio il mio cavallo»[170]. Вот так надменно скажет кое-кто, сидя за своим письменным столиком в костюме для верховой езды, не поворачивая головы. Костюм будет зеленый и такая черная шляпка-треуголочка, отделанная серебром.

«Prendero la mia collazione al letto»[171]. Так, что ли, правильно сказать про завтрак в постель? Потому как она завтракать будет в постели – всегда. А когда встанет, то там будет такое прелестное зеркало, с тремя створками, в котором кое-кто сможет увидеть себя в профиль. Она видела, как склоняется вперед, как пудрит нос, осторожно, по-ученому. С подбирающейся сзади обезьяной? У-уф! Ужасно! «Ho paura di questa scimmia, questo scimmione»[172].

С верховой прогулки она вернется к обеду. Наверное, Прамполини будет уже там, до сих пор она не решалась пускать его в свои видения. «Dov’ è il marchese?» – «Nella sala di pranza, signora»[173]. Я начал без тебя: так проголодался. Pasta asciutta[174]. Где ты была, любовь моя? Каталась верхом, мой голубок. Она решила, что такие выраженьица войдут у них в привычку. Так у всех, кажется. А ты? Я был на встрече с фашистами.

Ох уж эти фашисты! Чего стоит такая жизнь, когда он все время уходит со всякими пистолетами, бомбами и прочим? Придет день, и его принесут домой на носилках. Она видела это. Бледный-бледный, а на нем – кровь. Il signore è ferito. Nel petto. Gravamente. E morto[175].

Как сможет она вынести это? Это слишком страшно, слишком, слишком ужасно. Дыхание прервалось чем-то похожим на рыдания, Барбара вздрогнула, словно от боли. E morto. E morto. На глазах у нее выступили слезы.

Внезапно ослепивший свет пробудил от грез. Гроза ушла достаточно далеко, чтобы позволить миссис Тоупс распахнуть ставни.

– Дождь-то почти совсем перестал.

Вот так человек чуждый, чужой голос взял и вломился, когда кое-кто погружен в душевную печаль и самозабвение у ложа смерти… Барбара отвернула лицо от света и тайком вытерла глаза. Могут увидеть, спрашивать начнут, чего это она плачет. Она ненавидела миссис Тоупс за то, что та раскрыла ставни: нежданный напор света подхватил и унес что-то прекрасное, какое-то настроение исчезло – безвозвратно. Прямо кощунство какое-то.

Мистер Буццакотт взглянул на часы.

– Боюсь, уже слишком поздно для сиесты, – сказал он. – А не позвонить ли нам и не попросить ли подать чай пораньше?

– Бесконечная череда застолий, – молвил с дрожью в голосе мистер Тоупс и вздохнул. – Такова, по-видимому, и жизнь… подлинная жизнь.

– Я тут подсчитывал, – мистер Буццакотт обратил на гостя свои бледно-зеленые глаза, – что, возможно, сумею-таки позволить себе тот миленький ларчик для игр. Поджаться надо будет немного. – Он поиграл бородкой. – Но все же…

После чая Барбара с мистером Тоупсом отправились прогуляться по пляжу. Идти ей не особенно хотелось, но миссис Тоупс сочла, что прогулка пойдет ей на пользу. Гроза прошла, и небо над морем было ясное. Но волны по-прежнему с непрестанным шумом разбивались на мелководье, таща за собой широкие белые пенистые полотнища воды далеко-далеко на песок пляжа, метров за двадцать – тридцать от линии, где обычно в погожие дни замирал прибой. Гладкий, сверкающий простор воды подступал и отступал, словно бы стальная платформа двигалась туда-сюда в какой-то громадной машине. Сквозь промытый дождем воздух горы были видны с невероятной четкостью. А над ними громадными массами нависали облака.

– Облака над Каррарой, – произнес мистер Тоупс, сопровождая свое высказывание мучительным поворотом головы и движением плеч. – Порой мне нравится представлять себе, что среди этих мраморных круч нашли обиталище души великих скульпторов и что именно их незримые руки придали облакам такие невероятно великолепные формы. Я представляю себе их призраки, – голос его подрагивал, – как охватывают их сверхчеловеческие замыслы, как выстраивают они в воображении громадные группы, фризы, величественные фигуры, убранные в ткани, которые будто ветром раздувает… как замысливают они, задумывают, но никогда не достигают совершенства. Взгляните, есть что-то от Микеланджело вот в том белом облаке с темными тенями понизу. – Мистер Тоупс указал рукой, и Барбара закивала:

– Да, да, – хотя и не была уверена, какое облако он имел в виду.

– Похоже на Ночь на гробнице Медичи: вся сила и страсть вынашиваются внутри, сдерживаются. А вон в том широко раскинувшемся, размашистом клочке испарений… вы видите то, которое я имею в виду?.. это Бернини. Все от страсти – на поверхности, нарочито размашистый жест пойман в самый неистовый момент. А та гладкая, элегантная белая мужская фигура… вон там… это изысканный абсурд Кановы. – Мистер Тоупс издал тихий ликующий смешок.

– Почему вы всегда говорите про искусство? – заговорила Барбара. – Вы этих умерших людей повсюду суете. Что я знаю про Канову, или кто он там есть?

Их уж в живых-то никого нет. Она думала о том темном лице, какое ярко, как светильник, излучало жизнь. Он-то по крайней мере не мертвый. Вдруг подумалось: а сохранились ли все еще на песке перед кабинкой те буквы? Нет, конечно же нет: дождь и ветер порушили их.

Мистер Тоупс молчал, он шагал, подогнув колени, взгляд его был устремлен в землю, голову укрывала соломенная шляпа в черно-белую крапинку. Он всегда думал об искусстве – и в том-то его беда. Он похож на старое дерево: держится на мертвом стволе, через который тянутся лишь немногочисленные волоконца жизни, не давая древесине сгнить заживо. Долгое время они шагали в молчании.

– А вот и река, – выговорил наконец мистер Тоупс.

Еще несколько шагов, и они оказались на берегу широкого потока, который неспешно стекал по равнине к морю. Сразу за пляжем поток обрамляли сосны, за деревьями видна была равнина, а за равниной – горы. В этом покойном послегрозовом свете все казалось необычайным. Цвета – глубже и насыщеннее, чем в обычное время. И хотя все такое четкое, все равно вокруг какая-то таинственная атмосфера отрешенности. Ни звука не слышится, кроме нескончаемого дыхания моря. Они постояли немного, созерцая, потом повернули обратно.

В дальнем конце пляжа навстречу им медленно двигались две фигуры. Белые фланелевые брюки, розовая юбка.

– Природа, – четко провозгласил мистер Тоупс, дернув головой. – Всегда возвращаешься к природе. В такой момент, как этот, в таком вот окружении это понимаешь. Кое-кто живет ныне… спокойнее, быть может, но проникновеннее, глубже. Глубокие воды. Глубокие воды…

Фигуры приблизились. Неужели это маркиз? А кто это с ним? Барбара глаза напрягала, чтобы разглядеть.

– Кое у кого большая часть жизни, – не умолкал мистер Тоупс, – стала одним растянутым во времени усилием не позволять себе думать. Ваш отец и я, мы коллекционируем картины и читаем об умерших. Другие люди достигают того же, напиваясь допьяна, или разводя кроликов, или любительски столярничая. Что угодно, только не несуетное размышление о вещах важных.

Мистер Тоупс умолк. Глянул вокруг себя – на море, на горы, на величественные облака, на свою спутницу. Хрупкая мадонна Мантеньи на фоне всего вечного: море, клонящееся к западу солнце, горы и гроза. А ему шестьдесят, позади вся жизнь, безмерно долгая и безвременно краткая – пустая жизнь. Он думал о смерти и о чуде красоты; круглые поблескивающие стекла очков подернулись влагой, защипало глаза, захотелось разрыдаться.

Приближавшаяся пара была уже совсем близко.

– Какой забавный старый морж, – сказала дама.

– Морж? У тебя плоховато было с природоведением. – Маркиз рассмеялся. – Он слишком сух для моржа. Я бы сказал, это в некотором роде старый кот.

– Пусть себе, кем бы он там ни был, а вот бедную малышку мне жаль. Подумать только: никого нет получше, с кем выйти прогуляться!

– Хорошенькая, верно?

– Да, только слишком молода, само собой.

– Мне нравится невинность.

– Невинность? Cher ami![176] Уж эти девочки-англичаночки… О-ла-ла! Может, вид у них и невинный. Только, поверь мне…

– Ш-ш, они тебя услышат.

– Ерунда, они не понимают по-итальянски.

Маркиз взметнул руку.

– «Старый морж…» – прошептал он, а потом громко и оживленно обратился к подошедшим: – Добрый вечер, синьорина. Добрый вечер, мистер Тоупс. После грозы воздух всегда самый чистый, вы не находите, а?