Олдос Хаксли – Монашка к завтраку (страница 42)

Поль. Уже иду, Джульетта.

Симона. Дарю вам поцелуй.

Поль (обеими руками раздавая воздушные поцелуи). А я вам. Еще один, еще. Мой ангел, двести миллионов поцелуев.

Симона (посмеиваясь). Как много!

Поль. Много, здесь вы правы. Двести миллионов… Уже иду, моя Джульетта.

Он устремляется в отель; замешкавшись в дверях, пока Баронесса его не видит, он снова вытирается своим огромным платком. Завершив процедуру, решительно заходит внутрь. Баронесса на минуту задерживается на балконе. Затем видит, что слева идут Долфин с Лукрецией, и удаляется, закрыв окно и задернув за собой шторы. Долфин идет большими шагами; Лукреция, тревожно глядя на него, следует чуть позади.

Лукреция. Пожалуйста, пожалуйста…

Долфин. Нет, я ничего не хочу больше слышать. (Он раздраженно расхаживает по сцене туда-сюда. Лукреция стоит, опираясь одной рукой на спинку стула, а другую прижимает к сердцу.) Вы правда намеренно пошли к ней и сказали, что мне от нее нужны лишь деньги? О, вот беда, беда. Позор! Я не имел ни малейшего понятия, что у нее вообще есть деньги. Вдобавок ко всему мне деньги не нужны; своих достаточно. Какой позор, позор!

Лукреция. Я знаю, что поступила ужасно. Но не могла иначе. Неужели нужно было молча смотреть, как вас уводит эта дурочка?

Долфин. Она мне небезразлична.

Лукреция. Вы мне небезразличны в большей мере. Я – страстная натура, а она – ни рыба ни мясо. Вы не познали бы с ней счастья. Я могу одарить вас такой любовью, о которой она не может и мечтать. Да что она знает о страсти?

Долфин. Ничего, я счастлив вам сказать. Да не нужна мне страсть, как вы не поймете? Я сам не обладаю ей, и страстные натуры мне не по вкусу. Я человек нежных привязанностей, с налетом безмятежного сладострастия. Говорю вам, не нужна мне страсть. Это слишком острое чувство, оно меня пугает. Скорее всего, жить с вами я не смог бы. Вы бы за день в прах разбили мой душевный покой. О! Ну почему вы до сих пор здесь!

Лукреция. Но Сидни, Сидни, разве вы не понимаете, что значит быть влюбленным до безумия? Вы не можете быть так жестоки.

Долфин. Но ведь мое благополучие вас не сильно заботило, когда вы влезли в наши с мисс Тумис отношения? Вы, судя по всему, разрушили мне всю жизнь, только и всего. И право не пойму, почему я должен вас жалеть.

Лукреция. Отлично, тогда покончу жизнь самоубийством. (Она рыдает.)

Долфин. О, уверяю вас, из-за такого самоубийством не кончают. (Он подходит к ней и похлопывает по плечу.) Ну, ну, полноте, не стоит так переживать.

Лукреция (кидается ему на шею). Но Сидни, Сидни…

Долфин (с неожиданной силой и проворством высвобождается из ее объятий). Нет, нет, довольно, умоляю. Еще минута – и натворим мы разных дел. Лично я иду спать. И посоветовал бы вам сделать то же самое, мисс Граттарол. Вы на пределе. Нам обоим не помешает принять пару капель брома. (Он входит в отель.)

Лукреция (поднимает глаза и простирает к нему руки). Сидни!..

Долфин не оглядывается и исчезает, пройдя через стеклянные двери отеля. Лукреция закрывает лицо руками, садится и беззвучно рыдает. Поет соловей. От всех двадцати колоколен центра города в долине раздаются бесконечно тоскливые полуночные звуки. Издалека доносятся судорожные переливы гитары и песня, которую пронзительно, страстно хриплым голосом поет какой-то итальянец. Идут секунды. Лукреция поднимается на ноги и медленно бредет в отель. На пороге она встречает виконта, который выходит наружу.

Поль. Вы, синьорина Лукреция? Я сбежал, чтобы подышать свежим, прохладным воздухом. Не хотите вместе пройтись? (Лукреция качает головой.) Ну что ж, тогда спокойной ночи. Вы будете рады услышать, что мисс Тумис теперь знает о Корреджо все. (Он глубоко вдыхает. Потом переводит взгляд на смокинг и начинает стряхивать с него пылинки. Слева вползает жалкая фигура. Это Альберто. Если бы у него был хвост, то он волочился бы между ног по земле.)

Поль. Ба, Альберто. Что стряслось? Вы проигрались в карты?

Альберто. Хуже.

Поль. Кредиторы лишают права выкупа?

Альберто. Намного хуже.

Поль. Неосторожно провернув пару афер, разорился ваш отец?

Альберто. Нет, нет, нет. Не в деньгах дело.

Поль. Ну, что ж. Тогда это не так серьезно. Наверное, женщины.

Альберто. Моя возлюбленная совсем не хочет меня видеть. Я несколько часов стучал в ее дверь, но тщетно.

Поль. Вот всем бы так везло, Бертино. Моя-то живенько распахивает дверь. Загвоздка в том, что выйти сложно. Ваша тоже от души обсыпается вонючей пудрой? Я вымазался с головы до ног. Фу! (Он снова чистит пиджак.)

Альберто. Поль, вы можете серьезнее?

Поль. Могу, конечно… когда речь идет о серьезных проблемах. Но разве можно требовать, чтобы я корчил унылые гримасы из-за вашей возлюбленной? Не раздувайте из крошки-мухи огромного слона.

Альберто. С вами бесполезно говорить. У вас нет ни души, ни сердца.

Поль. На самом деле, дорогой мой Альберто, это значит, что тело надо мной не властно. И страсть мне в голову не бьет. Я всегда в здравом уме и твердой памяти. А вы нет, в этом вся разница.

Альберто. О, вы мне противны… Сегодня повешусь.

Поль. Давайте. А мы за ланчем завтра все обсудим.

Альберто. Чудовище!

Он входит в отель. Поль прогуливается по направлению к саду, на ходу насвистывая мелодию из Моцарта. Слева открывается окно, и на балкон выходит Лукреция. Ее распущенные рыжие волосы доходят почти до талии. Ночная рубашка время от времени соскальзывает то с одного плеча, то с другого, напоминая пышные облаченья эпохи Реставрации, что обнажали туго затянутые прелести кнеллеровских красавиц. Удивительно романтическая фигура. Она стоит, босая, опершись о балюстраду; взгляд, что мрачнее ночи, устремлен в темноту. Запели соловьи, запереливались колокола, зазвучали гитара и страстный голос. В небе пульсируют огромные звезды. Высоко на небосвод выплыла луна. Внизу в саду цветы, незримо благоухая, выпускают в воздух свою сущность. Все это уже чересчур, чересчур. По щекам Лукреции текут гигантские слезы, а потом падают, разбиваясь о землю. Откуда ни возьмись, бесшумно, словно кот, на центральном из трех балконов появляется Альберто; в розовой пижаме у него инфантильный вид. Он видит Лукрецию, но она так глубоко погружена в свои раздумья, что не замечает его приближения. Альберто ставит локти на перила балкона, закрывает лицо и начинает всхлипывать, сначала бесшумно, а затем все чаще, с возрастающим крещендо. На седьмом всхлипе Лукреция вздрагивает и понимает, что он стоит рядом.

Лукреция. Альберто! Я не заметила… Давно вы здесь? (Альберто нечленораздельно бормочет что-то в ответ, всхлипы продолжают усиливаться.) Альберто, вы расстроены? Ответьте.

Альберто (выдержав паузу, еле выдавливает). Да.

Лукреция. Она что, вас не пустила?

Альберто. Нет. (Он судорожно всхлипывает.)

Лукреция. Бедняжка.

Альберто (поднимая заплаканное лицо навстречу лунному свету). Я так несчастлив.

Лукреция. Вы не можете быть несчастнее меня.

Альберто. О да, могу. Несчастнее меня быть невозможно.

Лукреция. Но я несчастна больше.

Альберто. Нет, не больше. О, Лукреция, как можно быть столь жестокой? (Он снова закрывает лицо.)

Лукреция. Но, Альберто, я лишь сказала, что несчастна.

Альберто. Да, знаю. Получается, вы совсем обо мне не думали. Никто меня не любит. Сегодня ночью я повешусь на поясе от своего халата.

Лукреция. Нет, нет, Альберто. Не стоит принимать скоропалительных решений.

Альберто. Нет, стоит. Ваше бессердечие стало последней каплей.

Лукреция. Простите меня, Бертино мио. Ах, если бы вы только знали, как мне было плохо. Я вовсе не хотела показаться черствой. Бедняжка. Мне так жаль. Не плачьте, ну же, бедный мальчик.

Альберто. О да, я знал, что вы не покинете меня, Лукреция. Вы всегда были для меня как мать. (Он тянется и хватает ее протянутую руку; однако балконы располагаются слишком далеко друг от друга, и он не может ее поцеловать; старается, но терпит крах. Рост слишком невысок.) Вы не позволите мне перелезть к вам на балкон, Лукреция? Я хочу выразить свою признательность.

Лукреция. Но это можно сделать и с вашего балкона.

Альберто. Пожалуйста, пожалуйста, Лукреция. Не будьте снова так со мной суровы. Я этого не вынесу.

Лукреция. Ну, что ж… Но только на минутку, и не больше.

Альберто перелезает с одного балкона на другой. Он слегка напоминает мартышку в штанах, стоящую на шарманке. Забравшись на балкон, он приземляется на колено и целует Лукреции руку.

Альберто. Вы спасли меня. Вы заново вдохнули в меня стремление жить, заново подарили веру в эту жизнь. Лукреция, дорогая, не знаю, как вас и благодарить!

Лукреция (поглаживая его по голове). Ну, будет, будет. Мы всего лишь два несчастных создания. Нужно стараться друг друга утешить.

Альберто. Экий я грубиян! Даже не подумал о вашем несчастье. Такой эгоист. В чем же дело, Лукреция?

Лукреция. Не могу рассказать, Бертино, но мне очень больно.

Альберто. Бедное дитя, бедное дитя. (Он осыпает ее поцелуями, начав с кисти, поднявшись уже чуть выше по руке, характер поцелуев при этом заметно меняется. Когда он доходит до плеча, их обоих распирает пыл, который не мог быть вызван теми дружескими поцелуями, когда губы едва касались пальцев.) Бедняжка! Вы уже утешили меня. Теперь позвольте облегчить ваши страдания.

Лукреция (через силу). Я думаю, вам уже пора, Бертино.