Олдос Хаксли – Монашка к завтраку (страница 16)

И вот эту безмятежность будто восхитительным громом среди ясного неба встряхнуло извещение о том, что в конце июля Гай получает отпуск. «Милый, – написала Марджори, – я просто извожусь при мысли, что ты будешь здесь, со мной, так скоро… как же еще долго, долго!» Сказать правду, изводилась она и радовалась настолько, что даже легкие угрызения совести испытывала из-за того, как сравнительно мало думала о нем, когда, казалось, увидеться не было никакой возможности, как сильно потускнел в ее сознании его облик за время разлуки. Неделей позже она услышала, что Джордж Уайт устроил так, чтобы получить отпуск в то же время, чтобы повидаться с Гаем. Ей это доставило удовольствие: Джордж был премилым парнем, и Гай относился к нему с большой нежностью. Уайты были их ближайшими соседями, и Гай с тех самых пор, как переехал в Блайбери, виделся и общался с юным Джорджем очень часто.

– У нас получится очень представительный праздник, – сказал мистер Петертон. – Роджер приедет как раз в одно время с Гаем.

– Я совсем забыла про дядю Роджера, – ойкнула Марджори. – Ну конечно же, у него ведь тогда каникулы начнутся, да?

Преподобный Роджер был братом Альфреда Петертона и учительствовал в одной из самых прославленных частных школ для мальчиков. Марджори вряд ли согласилась бы с папой в том, что присутствие дяди добавит хоть сколько-нибудь веселья «празднику». Очень жаль, что он приедет как раз в это самое время. Что ж, всем нам приходится нести собственный маленький крест.

Мистер Петертон разошелся не на шутку.

– По такому случаю, – убеждал он, – необходимо достать самое лучшее фалернское, разлитое в бутылки, когда Гладстон[91] был консулом. Нам необходимо приготовить венки победителям и благоуханные масла для умащения, а еще нанять флейтиста и парочку юных танцовщиц…

Все оставшееся время обеда он цитировал Горация, Катулла, греческую «Антологию», Петрония и Сидония Аполлинера. Познания Марджори в области мертвых языков были решительно ограниченными. Мысли ее носились где-то далеко, а потому лишь смутно, словно бы сквозь туман, доносились до нее бормотания папы, обращенные то ли к себе самому, то ли в надежде получить чей-нибудь ответ, она едва ли понимала.

– Позвольте, как же в той эпиграмме говорится? Той, где про разные виды рыб и венки из роз, той, что Мелеагр[92]… или ее еще Посидипп написал[93]?..

Гай и Якобсен прогуливались по ухоженному голландскому садику поразительно неподобающей парой. Военная служба не оставила никаких видимых следов на внешности Гая: избавившись от формы, он снова выглядел тем же долговязым, расхристанным студентом университета, был сутулым и поникшим ничуть не меньше прежнего, шевелюра на голове по-прежнему пышно торчала во все стороны, и, судя по унылому выражению лица, он еще не научился думать государственными категориями. Защитная форма на нем всегда выглядела какой-то маскировкой, каким-то глупейшим маскарадным нарядом. Якобсен семенил рядом с ним – низенький, толстенький, очень гладенький и подтянутый. Они вели бессвязный разговор о вещах несущественных. Гай, рвавшийся немного умственно поупражняться после стольких месяцев строгостей и ограничений, налагаемых дисциплиной, старался вовлечь своего спутника в философскую дискуссию. Якобсен упорно от всех его потуг уклонялся: ему было чересчур лень говорить о серьезном, он не видел никакой выгоды, какую мог бы извлечь для себя из суждений этого молодого человека, и у него ни малейшего желания не было заполучить себе ученика. А потому он предпочитал обсуждать войну и погоду. Его раздражало желание людей вторгаться во владения мысли тех самых людей, у кого не было никакого права жить где бы то ни было, помимо растительного уровня простого существования. Он жалел, что до людей никак не доходит довольствоваться простыми понятиями «быть» и «исполнять», не тщась (столь безнадежно) думать, ведь из миллиона один способен думать хоть с какой-то выгодой для себя самого или для кого другого.

Уголком глаза он всматривался в темное чувственное лицо спутника. Юноше следовало бы в восемнадцать лет бизнесом заняться – таков был вердикт Якобсена. А думать ему вредно: он недостаточно силен.

Спокойствие садика нарушил заливистый собачий лай. Подняв головы, оба прогуливающихся увидели, как по зеленому дерну лужайки для крокета несся Джордж Уайт, а рядом с ним скакала и прыгала громадная желто-коричневая собака.

– Привет! – крикнул Джордж. Он был без шляпы и с трудом переводил дыхание. – Вышел с Беллой пробежаться, вот решил заглянуть, узнать, как вы все тут.

– Какая замечательная собака! – воскликнул Якобсен.

– Староанглийский мастифф – одна из наших исконных пород. У Беллы родословная восходит к XI веку, к самому Эдуарду Исповеднику.

Якобсен завел с Джорджем оживленный разговор о достоинствах и недостатках собачьих пород. Белла обнюхала Якобсену ноги, а потом подняла свои благородные темные глаза и взглянула на него. Увиденное ее, похоже, удовлетворило.

Гай некоторое время смотрел на них, так увлекшихся своими собачьими разговорами, что не обращавших внимания на него. Он сделал жест, будто неожиданно вспомнил о чем-то, что-то пробурчал и с очень озабоченным выражением на лице направился в сторону дома. Его старательно исполненная мизансцена прошла мимо внимания ожидаемых зрителей: Гай понял это и почувствовал, что еще больше несчастен, раздражен и охвачен ревностью, чем всегда. Они будут думать, будто он тайком сбежал, потому что в нем не нуждались (что было довольно верно), а не потому, что поверили, будто у него есть какое-то важное дело, в чем он их намеревался убедить.

Облако сомнений в самом себе окутало его. Неужели его мозг в сущности никчемен, а написанные им мелочи – ерунда, а не искры еще не разгоревшегося таланта, на что он уповал? Якобсен прав, что предпочел компанию Джорджа. Джордж – совершенное (в физическом смысле) великолепное создание. Что сам он мог этому противопоставить?

«Я – второсортный, – думал Гай, – второго сорта и физически, и морально, и умственно. Якобсен совершенно прав».

Лучшее, на что он смел надеяться, – это стать прозаическим сочинителем с непритязательным вкусом. «НЕТ! Нет и нет!» Гай стиснул пальцы в кулаки и, словно утверждая свою решимость перед вселенной, произнес вслух:

– Я обязательно добьюсь! Я стану первосортным – обязательно.

И тут же смешался в смущении, увидев, как из-за розовых кустов поднялся удивленный садовник. «Говорить с самим собой – этот человек, должно быть, решил, что я ума лишился!» Гай торопливо пересек газон, вошел в дом и взбежал по лестнице к себе в комнату. Нельзя было терять ни секунды: он начнет сразу же. Он должен что-нибудь написать… нечто нетленное, весомое, крепкое, выдающееся…

– Черт вас всех возьми! Я обязательно добьюсь, я смогу…

В комнате были и письменные принадлежности, и стол. Гай выбрал ручку с закаленным перышком – им он сможет часами писать без устали – и большой квадратный лист писчей бумаги с адресом, оттиснутым красной краской:

«Хэтч-Хаус,

Блайбери,

Уилтшир.

Станция: Коэм – 3 мили; Ноубс-Монакорум – 4 ¹/₂ мили».

Глупые люди украшают свою почтовую бумагу красным цветом: черный или синий смотрелся бы куда приятнее! Он обвел буквы чернилами.

Осмотрел бумагу на просвет, на ней были водяные знаки: «Пимлико Бонд». Какое замечательное имя для героя романа! Пимлико Бонд…

А в кладовке мя-я-ясо,

А утки на пруду-у-у.

«Ути-ути-ути», – я их позову…

Гай грыз кончик ручки. «Мне нужно, – говорил он себе, – чтоб получилось что-то очень крепкое, выходящее из ряда вон. Накал страстей, но так, чтобы страсти все же бушевали вовне». Он сделал движение ладонями, руками и плечами, напрягая мышцы, стараясь самому себе физически дать представление о крепости, сжатости и прочности стиля, каким он силился овладеть.

Он принялся рисовать на девственно чистом листе. Женщина, обнаженная, одна рука запрокинута за голову, отчего грудь приподнялась, повинуясь велению славной косой мышцы, шедшей от плеча. Внутренняя поверхность бедер – не забыть – слегка вогнута. Ступни ног, когда смотришь спереди, их всегда рисовать трудно.

Оставлять это где попало – никак не годится. Что прислуга подумает? Гай превратил соски в глаза, жирными линиями, не жалея чернил, обозначил нос, рот, подбородок… Получилось грязновато, но вполне похоже на лицо… хотя от внимательного зрителя не укрылась бы первоначальная обнаженная фигура. Он порвал лист бумаги на очень мелкие клочки.

Нарастающий звон заполнил дом. Гонг. Гай глянул на часы. Пора обедать, а он так ничего и не сделал. О Боже!..

Было время ужина в последний день отпуска Гая. Непокрытый стол красного дерева напоминал пруд с темной спокойной водой, в глубинах которой смутно отражались цветы со сверкающим хрусталем и серебром. Мистер Петертон сидел во главе стола, по обе стороны от него – брат Роджер и Якобсен. Молодежь – Марджори, Гай и Джордж Уайт – собралась на другом конце. За ужином уже подали десерт.

– Великолепный портвейн, – похвалил Роджер, прилизанный и блестящий в своей шелковой пасторской поддевке, как упитанный вороной жеребец. Сильный, плотного сложения мужчина лет пятидесяти, с красной шеей, такой же толстой, как и голова. Волосы его были острижены по-военному коротко: ему нравилось подавать пример мальчикам-школьникам, которые иногда выказывали огорчительные «эстетические» склонности и носили длинные волосы.