Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 43)

Такой вопрос задумчиво задал мистер Кардан, медленно поднимаясь по склону холма, поросшего оливами.

– Наверное, он имеет в виду именно то, что говорит, – ответила мисс Триплау.

– Несомненно, – кивнул мистер Кардан, останавливаясь, чтобы протереть от пота лицо, которое лоснилось, хотя солнце лишь слегка пробивалось сквозь редкую листву оливковых деревьев и жару никак нельзя было счесть невыносимой.

Мисс Триплау в зеленом наряде опереточной школьницы выглядела чудесно и свежо на фоне своего спутника, уже расстегнувшего на себе все пуговицы.

– Проблема, однако, заключается в его словах. Что подручный мясника может называть очень красивым и очень старым осколком скульптуры?

Они возобновили подъем. Сквозь прогалины в оливковой роще они видели крыши и стройную башню дворца Чибо-Маласпина, а еще дальше – игрушечные домики Веццы, похожую на карту долины, и море.

– Так спросите его, если вам любопытно, – раздраженно произнесла мисс Триплау, потому что приняла приглашение мистера Кардана прогуляться с ним вовсе не для того, чтобы выслушивать рассуждения о подручном мясника.

Ей хотелось побольше узнать о житейских взглядах мистера Кардана, о его литературных вкусах и услышать отзыв о себе самой. Как она уже заметила, он кое-что смыслил во всем этом. Причем о ней он знал даже слишком много и не совсем то, чего ей хотелось бы. Отсюда и возникло желание побеседовать с ним. Мисс Триплау пугала перспектива быть неправильно понятой. А теперь, после продолжительного молчания, он завел речь о пареньке, рубившем мясо в лавке.

– Я уже спрашивал, – сказал мистер Кардан, – но неужели вы думаете, что из него легко вытащить хоть что-нибудь членораздельное? Он сообщил мне, что скульптура изображает мужчину, а вернее – часть тела мужчины, и вырублена из мрамора. Больше не удалось выяснить ничего.

– А к чему вам это?

– Увы, по самым низменным причинам, – ответил мистер Кардан. – Помните стихи?

«Я пил, и любил, был в долгах как в шелках, Все годы – беда за бедою. Уж горестей хватит, промашек в делах, Увяз я и так с головою. Влюбился я только лишь из-за питья, Наделал долгов, влюбленный, Хотя и боролся, и мучился я, Быть должным навек обреченный. Но деньги вернут мне здоровье, От тягот избавят меня. Долги всем верну, Пусть не тянут ко дну. И снова одарит любовью Разбившая сердце, мне верность храня, Я пить и любить стану с этого дня. Любовь и веселье вернутся, Как только гроши заведутся».

Вот вам жизнеописание человека в сжатом виде. Разумеется, сожалеть не о чем. Но деньги нужны человеку, причем в старости даже больше, чем когда-либо, потому что их все труднее добывать. А вы думали, по какой причине я поперся в такую даль пешком, если не взглянуть на скульптуру, найденную братом деревенского бакалейщика?

– Вы хотите сказать, что купите ее, если она имеет хоть какую-то ценность?

– И заплачу как можно меньше, – подтвердил мистер Кардан. – А продам дороже. Если бы я когда-нибудь приобрел истинную профессию, то стал бы, наверное, торговцем антиквариатом. В этом деле присутствует неизъяснимое очарование, поскольку нет более бесчестного способа зарабатывать приличные деньги вполне легальным путем. Причем даже сама нечестность приобретает занимательные формы. Верно, финансист может обмануть больше людей и присвоить средства в гораздо более крупных размерах, но в подобном мошенничестве нет ничего личного. Вы можете погубить тысячи ни в чем неповинных инвесторов, но не будете иметь удовольствия личного знакомства со своими жертвами. А мошенник-антиквар, пусть и обманет на менее значительную сумму, всегда сам встречается с теми, кого обводит вокруг пальца. Сначала вы пользуетесь либо невежеством, либо отчаянной бедностью продавца произведения искусства. А затем наживаетесь на снобизме и том же невежестве богатого покупателя, сбывая ему вещь по баснословно завышенной цене. Какое же удовольствие должна приносить удачно проведенная сделка такого рода! Вы приобретаете почерневшую от времени картину у джентльмена, дела которого в таком упадке, что ему не на что купить новый костюм, слегка реставрируете ее и продаете толстосуму, воображающему, будто собрание произведений старинного искусства создаст ему репутацию и откроет доступ в высшее общество. Это просто юмор в духе Рабле! Нет, решительно, не будь Диогена с его философией безделья, я стал бы антикваром. Занятие для настоящего джентльмена.

– Вы вообще никогда не бываете серьезным? – спросила мисс Триплау, стремившаяся повернуть разговор в русло, более близкое к ее проблемам.

Кардан улыбнулся, глядя на нее:

– Разве может человек оставаться несерьезным, если речь идет о том, как заработать деньги?

– Видимо, придется поставить на вас крест.

– А не слишком ли вы торопитесь? – возмутился Кардан. – Впрочем, так оно, может, и к лучшему. Но мне не дает покоя подручный мясника. Что он называет обломком очень старой статуи? Голова какого-нибудь этрусского торговца сыром, которую они где-то откопали? Тогда у него будет эдакое длинноносое примитивное лицо с восточными чертами и с дебильной улыбкой во весь рот. Или это обломок тела одного из его потомков, выполненный в псевдогреческом стиле, опирающегося на крышку своего саркофага, как на обеденный стол? Голова, будь она творением Праксителя, могла бы принадлежать даже Аполлону, но этрусский ремесленник изуродовал ее, придав гротескные черты своему современнику. Или, например, это римский бюст, до такой степени реалистичный и хорошо сохранившийся, что, если бы не тога, мы бы с вами приняли его за скульптурный портрет нашего знакомого государственного служащего вроде сэра Уильяма Мидраша. А вдруг – и я предпочел бы именно такой вариант – это скульптура, относящаяся к странной эпохе серого рассвета, когда зародилось христианство, наступившего после варварской ночи падения империи? Мне представляется некий фрагмент из Модены или Тосканеллы – необычная фигура, склонившаяся от избытка религиозного экстаза в экспрессивном и символичном поклоне: причем физически это может быть почти чудовище, нечто несусветное, однако светящееся от полноты внутренней жизни. Это бывает красиво или уродливо, но не оставит вас равнодушной, пусть вы увидите лишь уцелевшие очертания – прекрасные или безобразные. Да, мне определенно хотелось бы, чтобы нам показали фрагмент романской резьбы по камню. За это я бы дал подручному мясника лишние пять франков. Но если это окажется лишь один из набивших оскомину милейших итальянских готических святых, элегантно задрапированный и скособоченный, как молодое деревце на мистическом ветру, – то я вычту из его чаевых те же пять монет. Хотя это не означает, что даже за такую дрянь нельзя получить приличную цену на американском рынке. Но до чего же они надоели мне, какую тоску наводят эти зализанные готические «шедевры»!

Они оказались на вершине холма. Покидая покрывавшую склон рощу олив, дорога тянулась вдоль пустынного и ровного гребня. Однако уже чуть дальше, где путь снова вел в подъем на еще более высокий холм, виднелись лепившиеся друг к другу небольшие дома и колокольня. Мистер Кардан указал в том направлении.

– Вот место, – сказал он, – где мы узнаем, что имел в виду подручный мясника. Но тем временем было бы интересно продолжить строить дальнейшие предположения. Вообразите, например, что это осколок барельефа, выполненного по эскизу Джотто. Нечто столь величественное, до такой степени исполненное духовности и материальной красоты, что вы падете перед ним на колени, желая отдать дань восхищения и прочитать молитву. Но я, уверяю вас, буду весьма доволен, даже если нам покажут более скромный обломок саркофага, относящегося к раннему романскому периоду. Некую фигуру, яркую, эфемерную и чистую, как ангел, но не сошедший с небес, а всего лишь ангельское существо из столь прекрасного, однако воображаемого царствия Божьего на земле. Вот царство, где каждому хотелось бы жить – античная Греция, но очищенная от всех греков, какие когда-либо населяли ее в последующие времена. Греция, родившаяся в воображении современных художников, ученых и философов. В таком мире человек мог вести позитивный, если можно так выразиться, образ жизни, слиться с общим потоком, двигаться вместе с ним, а не прозябать в негативном существовании, как у нас сейчас, вызванном реакцией на общие окружающие условия.

Позитивное и негативное существование… Мисс Триплау поспешила зафиксировать идею в памяти. Это могло стать основой будущей статьи. И бросало свет на ее собственные жизненные проблемы. Вероятно, одним из источников страданий современных людей был действительно негативизм, вызванный реакцией на внешние обстоятельства. Больше позитива – вот что требовалось. Хорошо, подумала она, что разговор, как кажется, принимал более серьезное направление. Они шли в молчании, которое мистер Кардан скоро вновь нарушил:

– А вдруг брат бакалейщика обнаружил фрагмент работы Микеланджело? Грубую первоначальную резьбу, начатую в спешке, пока он жил в этих горах, но потом брошенную, когда ему пришлось уехать? Эдакий набросок бунтующего раба, более стремящегося избавиться от цепей, сковывающих его изнутри, нежели снаружи; прикладывающего не просто грубую физическую силу, но и мучительно концентрирующего умственную энергию на себе самом, чтобы не растратить ее впустую в страстной, но бессмысленной вспышке гнева. Данный мотив неизбежно и легко перетек потом в барокко. И после всех наших предположений, вопреки надеждам, именно этим может в итоге оказаться мое «сокровище» – осколком в стиле барокко семнадцатого века. Я воображаю себе торс вальсирующего ангела в вихре взметнувшихся одежд, обратившего в экстазе взор к небесам, как в лицейской мелодраме. Или фигуру Бахуса, чудесным образом кружащегося в танце на одной мраморной ноге, со ртом, разверстом в жалком подобии улыбки и раскинутыми в стороны руками – а все ради того, чтобы показать мастерство скульптора, хорошо усвоившего искусство равновесия и, безусловно, владевшего азами профессии. Или это будет бюст какого-нибудь князя с очень точными портретными характеристиками, в воротнике из брюссельских кружев, где каждая ниточка тончайше вырезана в камне. Мальчишка из мясной лавки повторял, что это очень красивая и старая вещь. Когда поразмыслишь над его словами, то поймешь: это может быть барокко и только барокко, ведь подобный стиль ему хорошо знаком, именно таким искусством его приучили восхищаться. Волею злой и несправедливой судьбы итальянское искусство, достигнув вершин барокко, уже не двигалось дальше, словно застряв на месте. Они до сих пор увязли в нем по уши. Почитайте их современную литературу, взгляните на живопись и архитектуру, послушайте музыку – это все то же барокко. Их искусство делает риторические жесты, пытается хотя бы медленно двигаться дальше, рыдает и завывает, убеждая вас, какое оно страстное. Но в центре всего этого, как огромная церковь, высится одинокая фигура поэта д’Аннунцио.