Олдос Хаксли – Эти опавшие листья (страница 20)

Что касается пространственного побега, то даже в случае удачи его нельзя считать реальным. Ты можешь жить в Тибете или в глуши Анд, но это не даст тебе оснований отрицать, что Лондон и Париж по-прежнему существуют, как и забыть о наличии на планете таких мест, как Нью-Йорк и Берлин. Для подавляющего большинства современных человеческих особей Лондон и Манчестер представляются нормальными местами обитания. Ты можешь удалиться хоть в вечную весну Арекипы[8], но и там не будешь жить так, как видится идеальная жизнь массовому сознанию человечества.

Бегство во времени бесплодно. Ты начинаешь жить в светлом будущем, живешь ради него. Видя вещи в их нынешнем состоянии, утешаешься мыслями, какими они станут когда-нибудь. И ты, наверное, трудишься для того, чтобы они скорее стали такими, как в твоих мечтах. Я знаю об этом все, уверяю тебя. Я сам уже предпринимал подобные попытки – жил в состоянии непрерывной интоксикации мыслями о грядущем, работал с энтузиазмом ради идеала счастья. Но достаточно всерьез задуматься, и ты увидишь, насколько абсурдна устремленность вперед, твои труды ради чего-то в отдаленной перспективе. Во-первых, у нас нет причин ожидать, что будущее вообще наступит, по крайней мере для человеческих существ. А во-вторых, мы не ведаем, не окажется ли идеал счастья, к какому мы стремимся, неосуществимым, а если он достижим, не представится ли он нежелательным или даже отталкивающим для остального человечества. Хотят ли люди стать счастливыми? Появись у них реальная возможность достичь перманентного и неизменного счастливого состояния, не ужаснутся ли они от того, что дальше пути уже нет? И наконец, предвкушение будущего, тяжкий труд ради него не отменяют настоящего. Мы только делаемся более слепы к его граням.

Аналогичные возражения применимы к эскапизму, когда никуда не переносишься ни в пространстве, ни во времени, а уходишь в вечность, как ее понимал Платон, в умозрительный идеал. Простой уход в мир фантазии не отменяет фактов окружающей жизни. Мы всего лишь отвлекаемся и отрекаемся от них.

И не забудем о тех, кто гораздо отважнее эскапистов, кто решительно бросается в реальности современной жизни, окружающей их, и находит утешение в том, что посреди ее убожества, низменных проявлений и глупости обнаруживают все-таки доказательства существования доброты, милосердия и сострадания. Верно, подобные черты порой проявляются, и, сталкиваясь с ними, трудно не возрадоваться. Вопреки усилиям цивилизации, человек не окончательно опустился до уровня дикаря. Даже в нынешнем обществе родители по-прежнему испытывают любовь к своим отпрыскам, даже в нынешнем обществе слабые и больные иногда получают поддержку. Но, принимая во внимание происхождение и сходство людей друг с другом, было бы странно, если бы обстояло иначе.

Вам когда-нибудь попадался некролог, где не говорилось бы, что у покойного под суровой внешностью и грубостью манер скрывалось поистине золотое сердце? И авторы некрологов, какой бы штампованной не выходила продукция из-под их пера, пишут чистую правду. Да, у нас у всех сердца из золота, вот только мы настолько поглощены собственными заботами, что забываем об этом. По-настоящему жестокий, злой во всех своих проявлениях человек – такая же редкость, как гений или круглый идиот. Я никогда не встречал индивидуума с черствым сердцем. Неудивительно. Просто у человека с жестоким сердцем другие качества развиваются до аномальных размеров, а какие-то из них полностью или частично атрофируются. Кстати, я никогда не встречал никого, похожего на Моцарта.

Чарлз Диккенс впадал в умиление и частенько готов был пролить слезы, видя добродетель среди нищеты. «Он показывает нам, – как один из его американских поклонников восторженно это описывал, – что жизнь даже в ее самых грубых проявлениях может обретать трагическое величие. Среди заблуждений и крайностей нравственное чувство не гибнет окончательно, а прибежища самых мрачных пороков порой осенены присутствием благороднейших душ». И исполненных доброты, добавим мы. Однако следует радоваться неистребимости добропорядочности в человеческом обществе? Нас же не приводит в возвышенный трепет факт, что у каждого человека есть, например, печень или поджелудочная железа. Добродетели так же естественны в человеке, как его органы пищеварения. Любой здравомыслящий медик не удивится, убедивших в их наличии.

А если так, то во всех проявлениях добрых чувств Диккенса нет ничего, «о чем стоило бы написать домой», как мы привыкли выражаться в те времена, когда были необыкновенно щедро наделены всеми этими положительными качествами. То есть у нас нет причин особенно гордиться тем, что мы унаследовали от наших предшественников в цепочке эволюции и обладаем в той же степени, в какой это свойственно домашним животным. По-настоящему ценной находкой стало бы обнаружение в современном обществе доказательств наличия особого рода добродетелей, свойственных исключительно роду человеческому – осознанных и рациональных достоинств, которые по определению могут быть достоянием лишь существа, называющего себя Homo sapiens. Широта взглядов, отсутствие предрассудков, абсолютная терпимость и неуклонное, разумное стремление к общественному благу. Но, увы, именно этого-то мы и не находим. Ведь чем, как не недостатком добродетели, можно объяснить нищету, убожество и грязь жизни? Правда в том, что за исключением редких порывов, мы – люди разумные – не обладаем человеческими достоинствами вообще. Проведите неделю в любом крупном городе, и это станет для вас очевидным. Причем отсутствие именно чисто человеческих добродетелей будет выглядеть столь вопиющим, что если мы вообще снизойдем до честного взгляда на действительность, то, уподобляясь Чарлзу Диккенсу, начнем хвалить свою расу за ее чисто животные достоинства. Жизнерадостные оптимисты, утверждающие, что человечество в порядке, пока матери любят детей, бедняки испытывают сострадание и помогают друг другу, а солдаты готовы умирать за родину, успокаивают нас нашим сходством с китами, слонами и пчелами. Но стоит нам попросить их привести свидетельства исключительно человеческой доброты, дать нам примеры сознательных и обдуманных добрых поступков, то нас же в ответ и обвиняют в интеллектуальном снобизме, холодности и отсутствии гуманности именно за отказ довольствоваться стандартами, пригодными даже для животных. Но как бы ни были мы признательны за наличие в цивилизованном обществе этих одомашненных добродетелей, позаимствованных из джунглей, нам их недостаточно, чтобы противопоставить всем ужасам и убожеству цивилизованной жизни. Ужасы и убожество проистекают из отсутствия у людей здравого смысла, из прискорбной неспособности стать разумными существами. Добродетели, взятые из дикой природы, служат лишь лицевой стороной монеты анимализма, у которой на «орле» мы видим эту самую чисто инстинктивную доброту, а на «решке» – тупость и инстинктивную жестокость.

На этом закончим с нашими последними попытками поисков философских утешений. И посмотрим в лицо реальности. А моя контора в Гогз-Корте расположена, как я уже упоминал, в самом средоточии этой реальности, в ее пульсирующем сердце.

Глава II

Гогз-Корт – пуп земли! Повторяя среди окружавшей тишины те стихи, я тайно вновь ощутил правду, заложенную в них.

Ведь если люди древности питали Иллюзию посмертных превращений В цветы или подобья греческих богов, То мы теперь доподлинно узнали, Что гибель ждет нас там, где мы живем.

Мой гулкий, как у оракула, голос пронесся над безмятежной поверхностью моря. Ничто не усиливает значительности заявления, как возможность услышать его громко произнесенным собственным голосом в одиночестве. «Даю клятву, что больше ни капли, и да поможет мне Бог!» О, эти торжественные слова, повисающие среди паров виски, – сколько раз их провозглашали во мраке ночи или в холоде рассвета! И чем высокопарнее они звучали, тем сильнее была попытка привлечь чуть ли не всю вселенную к битве за самосовершенствование против всемогущего порока. Потрясающий, леденящий душу момент! Ради того, чтобы пережить его еще раз, снова нарушить удручающую тишину звонкими словами этой стигийской клятвы, можно полностью пренебречь результатом. Не говоря уже об удовольствии, какое сулит продолжение пьянства.

Краткая декламация помогла мне убедиться в справедливости своих мыслей. Я не просто произносил вслух суть размышлений, а изложил их в виде формулы, в которой, как я льстил себя надеждой, заключена определенная магия. В чем секрет достижения подобного вербального блаженства? Как получается, что банальная мысль, облеченная поэтом в форму некой словесной абракадабры, приобретает почти бездонную глубину, и даже определенно ложные и глупые идеи, выраженные подобным образом, создают видимость истины? Не знаю. Скажу больше – не встречал никого, кто оказался бы способен дать ответ на эту загадку. Каким образом из пары фраз «надгробной речи» получается нечто столь же трогательное, как марш мертвых из «Героической» симфонии или концовка «Кориолана»? Почему нам кажется название породы обезьянки Туллии[9] – мармозетка – более смешным, чем целая пьеса Конгрива? А строчка: «Мысли иногда слишком тяжелы, чтобы плакать»? В чем ее справедливость? Подобная игра в искусство до странности напоминает махинации мошенников, вызывающих духов. Быстрота языка полностью одурачивает мозги. И происходит это достаточно часто. Возьмем, к примеру, старину Шекспира. Сколько критически настроенных умов были введены в заблуждение быстротой его языка! Только потому, что его тексты растаскали на цитаты, мы склонны приписывать ему философичность, нравственные ценности и глубокое проникновение в человеческую психологию. А на самом-то деле его мысли запутаны, единственной целью Шекспира было развлекать публику, и создал он всего три достойных персонажа. Один из них – Клеопатра – блестяще скопирован из жизни, как героиня хорошего реалистического романа из книг того же Толстого. Два других – Макбет и Фальстаф – великолепные образцы придуманных личностей, очень цельных, но не реальных в том смысле, в каком реальна Клеопатра. Мой бедный друг Кэлами настаивал бы на их реалистичности, спорил бы, что они принадлежат к сфере абсолютного искусства. Однако я не расположен подробно излагать взгляды несчастного Кэлами, по крайней мере в данном контексте. Вероятно, я вернусь к ним позже. Что же касается меня, то я воспринимаю Макбета и Фальстафа превосходно придуманными, но мифическими героями, подобными Юпитеру или Гаргантюа, Медее или мистеру Уинклю. И они всего лишь два интересно изобретенных мифических монстра во всей коллекции персонажей Шекспира. А Клеопатра – единственная личность, добротно воспроизведенная им из реальной жизни. В целом же его безграничные способности творить абракадабру заставили множество людей поверить, что и остальные его характеры столь же хороши.