Ol Nau – Ты и я (страница 2)

У дальнего торца, посредине между кроватью и кухонным столом, находилась железная белая газовая плита с духовкой – важная часть этой комнаты, ведь она одновременно была кухней, гостиной и сердцем дома.

В центре комнаты, у открытой дверцы шкафа, рядом с матерчатым мешком, стояла женщина. На ней была чёрная юбка и белая рубашка; поверх – вязаный расстёгнутый джемпер. Тёмные волосы до плеч обрамляли лицо с красивыми гармоничными чертами. Её звали Мэри. Она была из тех женщин, чья красота не кричит о себе, но остаётся в памяти: спокойный взгляд, аккуратные движения, достоинство в простоте. В её одежде угадывалась провинциальная Англия начала пятидесятых: практичность, аккуратность, уважение к себе даже в быту.

Она что-то собирала в тканевую сумку или перекладывала вещи – её руки работали быстро, привычно, как у человека, который умеет держать дом в порядке. Услышав шаги, она отвлеклась от домашней работы и мельком глянула на подростка.

– Джон, ты куда ходил что таким грязным вернулся? Посмотри на себя. Мне придётся всё это отстирать. Много сил и времени уйдёт на стирку, – выговаривала она юноше.

Слова были строгими – не жестокими, а заботливо-усталыми. Но в следующий миг её взгляд изменился. Она заметила раны. Поняла, что его избили. И строгость исчезла, будто её никогда не было.

Она тут же подошла к расстроенному юноше, вытерла большим пальцем грязь со щеки – движение было таким нежным, как будто она стирала не грязь, а саму боль. Затем обняла его за плечи и прижала к себе.

– Как же тебе досталось, – чуть наклонила она голову, прижавшись щекой к его шевелюре, – ничего, ничего это пройдёт надо только потерпеть и они отстанут. Ничего, ничего всё будет хорошо. Всё у нас наладится – вот увидишь.

Внутри Джона поднимались слёзы – жгучие, обидные. Но он сдерживался, чтобы не расстраивать мать. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, стараясь оставаться спокойным. И от её взгляда у него на душе стало теплее, будто там, где было холодно, вдруг зажгли маленький свет. Он даже чуть улыбнулся – скорее для неё, чем для себя.

– Мама, не волнуйся эти дохляки мне ничего не сделают – так, запачкали, слегка помяли. Но это пройдёт – вот увидишь всё наладится, всё будет хорошо.

Беспокойное лицо матери расслабилось. Она погладила его по голове – так, как гладят того, кто ещё ребёнок, но уже старается быть мужчиной.

– Ну а теперь давай поедим. Я уже поесть нам с тобой приготовила, а ты всё не идёшь – где-то пропадаешь. Всё уже остыло. Надо снова подогреть.

Она прошла к плите. Белая поверхность металла отражала свет. На правой конфорке стояла трёхлитровая зелёная эмалированная кастрюля – яркое пятно в сдержанном интерьере. Из кастрюли торчал алюминиевый черпак, и, помешивая еду, Мэри двигала им по кругу – спокойно и уверенно.

Запах супа наполнил комнату. Он был простым, домашним, но именно такие запахи остаются в сердце: они говорят о том, что тебя ждали.

Женщина налила большую тарелку супа, и юноша с удовольствием стал уплетать содержимое тарелки с куском хлеба. Он ел с большой охотой – с тем особым видом голода, который бывает у тех, кто много пережил за день и наконец оказался дома.

– Ну вот ты у меня какой, совсем взрослый стал, – гладила она его по голове, – скоро совсем вырастешь у меня.

Её голос был тихим и тёплым. Она довольная отложила небольшой кусок ткани, который использовала как тряпку, и вновь принялась перебирать и складывать вещи из мешка в шкаф. Дом жил: в нём шуршали ткани, тихо стучала ложка о тарелку, горел огонь под кастрюлей.

И среди всего этого, среди простоты и света, у Джона возникало чувство: несмотря ни на что, здесь его место.

Шли годы.

Тот подросток с грязным джемпером и болью в колене вырос в симпатичного молодого парня. В его облике появилась уверенность – не громкая, не показная, а ровная, как осанка человека, который научился держаться. Он всё так же жил в этом небольшом доме, где каждый предмет был знаком до мелочей, где свет из окна ложился на те же стены с белыми обоями и мелкими цветочками, где две кровати стояли вдоль стены напротив входа, а белая плита оставалась сердцем комнаты.

В тот день он сидел за столом и занимался уроками. На нём была белая вязаная кофта – аккуратная, тёплая, подходящая к прохладной английской погоде, чёрные джинсы и чёрные высокие ботинки. Его руки двигались уверенно: он держал карандаш, делал записи, перечитывал строки, сосредоточенно вглядывался в тетрадь. Лампа и дневной свет вместе создавали мягкое освещение, в котором всё казалось спокойнее.

Его мать после работы хлопотала в доме, заботясь о небольшой семье, которая состояла из неё и её сына. Она по-прежнему оставалась красивой и стройной женщиной. В её движениях чувствовалась усталость, но также – привычная собранность и желание, чтобы в их доме всё было правильно. Она умела держать быт не как тяжёлую обязанность, а как тихую форму любви.

– Мама у меня завтра контрольная, – отвлёкся парень от тетрадки постукивая вертикально карандашом по столу, – не могла бы ты мне не мешать и посидеть спокойно, чтобы я не отвлекался.

Он говорил без грубости, но с тем новым оттенком самостоятельности, который приходит с возрастом. Он не просил разрешения быть взрослым – он уже им становился. Мэри остановилась, прислушалась, и в её взгляде промелькнуло понимание: он не отталкивает её, он просто учится держать границы, учится отвечать за себя.

– А, хорошо, тогда я к соседке сбегаю – там у неё свои дела с ней обговорим, а ты пока позанимайся сынок, хорошо?

Парень кивнул и вновь повернувшись к тетрадке стало усердно заниматься. Его карандаш оставлял на бумаге ровные линии, будто он строил будущее из простых знаков и аккуратных букв.

Его мама, прихватив плащ и шляпу, открыла входную дверь и, ещё раз глянув на сына, вышла. Плащ сидел на ней аккуратно, шляпа добавляла собранности – так выглядели женщины той эпохи: даже в повседневности они старались держать форму, быть опрятными, нести себя с достоинством. Дверь закрылась, и в комнате стало тише – только шорох страниц, стук карандаша, и далёкие звуки улицы.

На следующий день входная дверь дома распахнулась, и на пороге появился парень – в белом свитере, чёрных джинсах, чёрных ботинках. На щеках у него был румянец от прохладного воздуха, глаза сияли так, будто в них отражался солнечный день, даже если за окном всё ещё было пасмурно.

Он был очень доволен и светился от радости.

– Мама, мама посмотри я всё сдал! Мне поставили отлично, – он победно держал в правой руке тетрадку демонстрируя свои достижения.

Тетрадка в его руке выглядела почти как трофей – не из тщеславия, а из того чувства, когда ты наконец доказал себе, что можешь. Внутри этих страниц были часы труда, усилие, выдержка – всё то, что растит человека.

Встретившая его женщина тоже радовалась его успехом и была счастлива за него. Её лицо озарилось, будто в комнате стало светлее. Она шагнула к нему, не скрывая гордости, и обняла – крепко, по-настоящему, как обнимают того, ради кого держались все трудные дни.

– Какой же ты у меня всё-таки замечательный сын. Такое сокровище как ты ещё поискать, – обнимала она только что переступившего порог уже вымахавшего почти выше её на голову сына.

Комната, в которой были две кровати, стол, шкаф, кухонный уголок и белая плита, теперь словно наполнилась особым светом – не от лампы и не от окна, а от их радости. Это был их маленький мир, их убежище, их дом, где каждое усилие замечали, каждую боль принимали, каждую победу делили на двоих.

Залитая светом, счастьем и радостью комната была спокойным миром для них двоих.

Глава 2. Весенний двор школы

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.