Ol Nau – Ты и я (страница 1)
Ол Нау
Ты и я
Глава 1. Под серым небом
Англия.1952 год.
Над провинциальным городком висело глубокое серое небо – такое будто оно опустилось ближе к земле, чтобы внимательнее разглядеть всё, что творится внизу. Воздух содержал в себе влажность недавнего дождя: она оседала на рукавах, холодила щёки, делала дорожную пыль темнее. Вдоль улицы тянулся белый бетонный забор – ровный, высокий, около двух метров. Он выглядел сурово и молчаливо, как граница, которую не переходят без причины. На его фоне всё человеческое – особенно детское и подростковое – казалось ещё более уязвимым и заметным.
Земля под ногами была коричневой, тяжёлой от воды. На ней лежала листва – жухлая, коричневая и жёлтая. Тропинка рядом с дорогой выглядела темнее, чем обычно, и блестела от сырости. Вдалеке время от времени слышался шум редких автомобилей: они проходили по двухполосной мокрой дороге, оставляя за собой тонкий шорох шин по влажному асфальту.
Именно здесь разворачивалось действие.
Высокий худощавый подросток, лет шестнадцати, с обросшими кучерявыми коричневыми волосами, стоял, нависая над тем, кто был младше. У него было вытянутое лицо, крупные черты – особенно нос и густые брови, отчего выражение казалось ещё резче, ещё увереннее в собственной правоте. На нём была коричневая куртка, чёрные штаны; на ногах – чёрные кроссовки с белой отделкой, которые контрастировали с мокрой землёй и прилипшими к ней листьями.
Он поставил ногу на спину мальчишке лет двенадцати, лежавшему плашмя на животе. Тот был в чёрной кожаной куртке на вырост – плечи чуть шире, рукава будто просили ещё один год, чтобы сесть как следует. Чёрные штаны и чёрные ботинки дополняли его вид – аккуратный, собранный несмотря на то, что сейчас он был прижат к земле. У него была короткая, аккуратная стрижка тёмных волос; лицо, хоть со и следами грязи, сохраняло напряжённую решимость.
Он пытался отползти, сгибая руки и опираясь на локти, стараясь стряхнуть чужую ногу, вывернуться, выскользнуть из-под тяжести. Его дыхание было сбивчивым, в горле стояла горечь, но голос прозвучал ясно – упрямо, почти с презрением к самой ситуации:
– Нет у меня денег отстань от меня.
Сверху старший будто наслаждался тем, что может творить что вздумается безнаказанно. Его голос резал влажный воздух, а пальцы – длинные, сухие – ткнули в лежащего так, словно тот был обязанным подчиниться.
– Как нет денег? А кто только вчера говорил, что купил велосипед, а теперь утверждаешь, что нет денег. Это у меня должен быть такай велосипед. У меня! А не у тебя, – тыкал он пальцем в лежащего на земле кричащего, пытающегося высвободится юношу. Ты мне должен деньги отдавать! Это я должен катался на велосипеде, а ты дурака валяешь.
И он сильнее нажал ногой – не просто удерживая, а придавливая, подталкивая, словно проверяя, как далеко может зайти. Мальчишка на земле кряхтел, пытаясь вывернуться, и от усилия его слова выходили с натугой, но не становились слабее – наоборот, в них росла непокорность.
– Нету у меня денег и не будет никогда для тебя,– кряхтел и пытался высвободиться 12-летний подросток на земле,– Никогда ты от меня ни монетки не получишь, слышишь?
Высокий, долговязый подросток с вытянутым лицом, широкими бровями и крупным носом будто улыбнулся пусто и вызывающе. Под коричневой курткой теперь был виден бежевый свитер под горло – аккуратный, по моде того времени, плотной вязки, будто он старался выглядеть взрослее и благополучнее, чем было на самом деле. Но эта аккуратность не смягчала характера.
– Ну это мы ещё посмотрим, – долговязый подросток с вытянутым лицом в бежевом свитере под горло всё ещё одной ногой прижимал к земле юношу помладше.
Однако вскоре младшему удалось вывернуться. Рывок – и он выскользнул. Его чёрная куртка распахнулась, и белый джемпер под ней оказался весь в грязи – так же, как и остальная одежда. Он прихрамывал, но всё равно побежал – через дорогу, мокрую от дождя. Автомобили проходили редко: тёмный силуэт, блики на металле, ровный звук двигателя, будто безразличие мира, который не замечает подростковых проблем.
Перебежав на другую сторону, он ускорил шаги и старался идти как можно быстрее вдоль дороги по тропинке. Дыхание резало грудь, в колене отдавало болью, но он гнал себя вперёд, не давая страху взять верх.
Его догнали.
Удар в спину – резкий, неожиданно точный. Подсечка правой ногой – и он полетел вниз. Но даже падая, он успел перевернуться на спину и отползти от нападавших, затем тут же поднялся на ноги и обернулся к преследователям. В его движениях было больше достоинства, чем можно было ожидать от мальчишки, только что упавшего на мокрый асфальт в грязь.
Перед ним стояли несколько ребят примерно его роста и возраста. Возглавлял ватагу тот самый долговязый задира – на голову выше остальных, с кучерявыми обросшими волосами, будто ветер нарочно взъерошивал их, делая его ещё заметнее.
– Ну что, добегался? А я тебе говорил.
Кучка ребят помладше подбегала через дорогу, присоединяясь следом за высоким. Они сбивались в полукруг, ещё не понимая, чем закончится сцена, но уже чувствуя себя сильнее в толпе.
Юноша в чёрной куртке и белом замызганном джемпере поднялся, развернулся лицом к преследователям. И в нём не было испуга – напротив, он смотрел на потенциальных обидчиков прямо, словно не они гнали его, а он остановился сам, потому что так решил.
– Ну и что? Что ты мне сделаешь, а? Я тебе уже сказал, что у меня нет денег, – он хлопнул себя по карманам чёрной куртки и вывернул их, показав отсутствие даже мелких монет.
Пустые карманы – белёсая ткань, влажная от воздуха, – стали доказательством, которое невозможно было оспорить. Он сделал шаг, удерживая равновесие на больной ноге, и не отводил взгляда.
– Ну и что ты мне теперь скажешь когда видишь, что у меня ничего нет? Что сделаешь? Побьёшь?
Скучковавшиеся около задиры смотрели выжидающе на сценку противостояния. Их лица были разными – у кого-то сомнение, у кого-то привычка подчиняться лидеру, у кого-то жадное ожидание драки, чтобы потом рассказывать, как «всё было».
Мальчишка в кожаной куртке – той самой, что сидела чуть свободнее, чем хотелось бы, – вдруг поднял подбородок. Его голос стал твёрже, смелее, будто он не просто защищался, а возвращал себе своё право.
– Это ты! Ты мне должен денег дать! Которые ты у меня отбирал, – смело заявил юноша обладатель кожаной чёрной куртки,– это ты должен мне деньги отдать которые у меня отобрал, а не требовать с меня ещё больше, – зыркал он на кучерявого, который был выше на голову всех остальных ребят и на собравшихся за ним.
Он сделал паузу – такую, которая заставляет услышать тишину между словами. Затем бросил, уже не оправдываясь, а словно подводя черту:
– Ну а теперь – режьте меня, убивайте! Так вы хотели решить эту проблему безденежья? Нет у меня денег, как и у вас их тоже нет, – смело бросил он взгляд на преследователей.
И это сработало. В толпе будто что-то дрогнуло. Ребята потупили глаза и явно испытывали неловкость перед смелым парнишкой. Их взгляды метнулись вниз, к мокрой земле, к листьям, к носкам ботинок – куда угодно, только не в лицо тому, кто не испугался.
Он задрал голову слегка вверх – так что теперь смотрел в лицо самому старшему с кучерявыми обросшими волосами:
– Ну а теперь я пойду, если вопросов больше нет, – он отклонился и развернувшись побрёл прихрамывая не торопясь по тропинке.
Он уходил медленно, как человек, который не собирается бежать, даже если больно. И ватаге нечего было ответить: в итоге ребятня будто пристыженная не решилась идти за смельчаком.
Сырой ветер чуть тронул ворот его куртки. Белый джемпер был испачкан, колено ныло, спина помнила удар – но внутри, под всем этим, было другое: чувство, что он не отдал себя на растерзание.
– Ну и детвора нынче пошла – проходу не дают – денег им подавай, – бурчал недовольно юноша. А я им что, копилка свиная? Стоит разбить и все деньги посыпятся? Вот дурачьё-та.
Тропинка вывела его на асфальт тротуара, мокрый от дождя. Он прошёл по мокрой дорожке, свернул на отворотку, ведущую к небольшому светлому домику. Улица здесь была тише: меньше машин, меньше голосов. Дома стояли ровно, каждый со своим маленьким участком, где кусты и невысокие деревца держали на ветках остатки листьев. Провинциальная Англия была строгой, но аккуратной; даже в пасмурный день она казалась собранной, будто все здесь привыкли жить «как надо».
Сделав несколько шагов по отворотке, он оказался перед дверью одноэтажного деревянного домика, выкрашенного в светлый цвет. Белая дверь выглядела чисто и просто. Он открыл её и вошёл.
За порогом был мир, который пах иначе: не влажной улицей и мокрой землёй, а домашним теплом, тканью, едой и человеческой заботой. Стены были оклеены белыми обоями с мелким рисунком цветочков – этот рисунок делал комнату мягче, уютнее, словно напоминал: даже в маленьком доме можно сохранить красоту.
По левую руку было окно. Оно пропускало ровный дневной свет – сероватый, но всё равно живой. Вдоль стены напротив входной двери располагались две кровати. Они стояли последовательно, аккуратно заправленные; на каждой – простое покрывало, которое держало форму и порядок. Справа от двери стоял письменный стол с удобным стулом – место, где учатся, пишут, строят планы. За столом возвышался коричневый деревянный шкаф для одежды. А дальше, за ним, помещался небольшой стол с кухонными принадлежностями и полками, где всё имело своё место: посуда, банки, простые продукты, какие бывают в доме, где считают деньги, но не считают любовь.