Оксана Волкова – Ниицән (страница 6)
Бадма постоял и присел рядом.
— Помочь?
— Сиди.
Бадма посидел.
— Ну помоги, — сказал Мерген через некоторое время. — Вот тут держи. Не тяни. Держи.
Дальше они работали молча, и это было спокойное молчание, и Бадме нравилось, что дядя не разговаривает с ним, как с ребёнком, а просто говорит, где держать.
— Ночью пойду, — сказал Мерген.
— Опять?
— А чего.
— Там темно.
— Там всегда темно, — согласился Мерген. — Я привык.
Он выпутал из ячеи какую-то щепку, посмотрел на неё и бросил в воду.
— Один раз только было, — начал он.
— Знаю, — сказал Бадма.
— Ничего ты не знаешь.
— Корова.
Мерген посмотрел на него с сожалением.
— Вот и ты туда же.
На покосе работали с дальнего края.
Отец сидел у копны, вытянув здоровую ногу, и вязал перевясла — это была работа, которую можно делать сидя, и её всегда оставляли ему, и все делали вид, что так вышло случайно. Женщины переворачивали сено вилами. Кто-то складывал.
Очир нёс грабли и был очень занят тем, чтобы это было заметно.
Бадма забрал у него грабли.
— Я с Джиргалой.
— У неё ноги короткие.
— Зато быстрые.
Джиргала показала язык. Очир засмеялся и отдал грабли совсем.
Бадма ворошил час. Сено было горячее сверху и сырое внизу, и когда его переворачивали, снизу шёл пар и запах, от которого чесалось в носу. Кузнечики выскакивали из-под зубьев и били по ногам. Спина у него заболела быстрее, чем он ожидал.
В тени копны стояло ведро с водой и в нём ковш. Пить ходили по очереди, и никто никого не ждал: подошёл, зачерпнул, вылил остаток обратно. Вода к полудню становилась тёплой и отдавала железом.
Взрослые разговаривали, не переставая работать, и разговор шёл кусками, потому что каждый уходил со своей полосой и возвращался. Говорили про сено, про то, что в этом году оно легче, чем в прошлом, а в прошлом было легче, чем в позапрошлом; потом кто-то сказал про сводку, и голоса сделались другие, ниже, и Бадма стал ворошить медленнее, чтобы слышать. Но взрослые говорили про сводку так, как говорят при детях: половину не называя.
Потом опять заговорили про сено.
Через час он посмотрел на брата.
— Идём.
— Нельзя.
— Трус.
Очир посмотрел на отца. Тот сидел спиной, наклонившись над перевяслом, и не оборачивался.
— Быстро, — сказал Очир.
Они побежали. Джиргала — за ними, и не отстала.
Удочки лежали там, где Очир их прятал: в камышах, у самой воды, воткнутые под углом так, чтобы не видно было с берега.
Они сели.
Бадма закинул.
Тишина.
Джиргала легла животом на землю у самой кромки — земля там была тёплая сверху и холодная там, где её касалась вода, — подобрала под себя ноги и свесила голову. Косички почти доставали до воды.
— Клюёт?
— Нет.
Она заглянула в воду. Подумала.
— Рыба, — сказала она вежливо, — дай себя поймать.
Очир зажал рот ладонью.
Поплавок дёрнулся.
Бадма рванул слишком сильно, слишком рано и слишком высоко, и рыба вылетела из воды вместе с половиной лески, перелетела через них и упала где-то сзади, в траву.
Джиргала завизжала.
Дальше всё случилось одновременно. Рыба била хвостом и уходила в траву быстрее, чем можно было поверить; Бадма прыгнул за ней и упал; Очир прыгнул через Бадму и упал на него; Джиргала прибежала последней и села сверху на обоих, потому что больше сесть было некуда.
Рыба билась в примятой траве в ладони от его лица. Небольшая. Совсем небольшая.
Они лежали, тяжело дыша, и смотрели на воду.
Потом Очир начал смеяться. Сначала тихо, в землю, потом громче. Бадма тоже. Джиргала сперва сердилась, потому что упала и потому что было не смешно, а потом всё равно засмеялась, и смеялась дольше всех, и уже не помнила, из-за чего.
Рыбу отпустили. Она ушла в двух ладонях от берега и там остановилась, и её было видно, и она никуда не спешила.
Когда они вернулись, отец уже собирал инструменты.
— Где были?
— Здесь.
— Где здесь?
Очир показал рукой вокруг — на бугры, на камыш, на воду, на всё сразу.
— В Ницане.
Отец усмехнулся и ничего не сказал.
— Идите домой.