Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 16)

Что же теперь делать? Бросить все да на розыски пуститься? Или воеводе в ноги повалиться: так, мол, и так, не доглядел, волей родительской не удержал… Тьфу ты, пропасть! Вот будет стыдобища!

Меж тем, средь косых берез да хилых осин показался Тетерин рудник. Покосившаяся печь, ямы от выработок, потемневший от времени сруб и, конечно, камень, вернее, не камень даже, а огромный, в человеческий рост, кусок шлака. Ой, щур меня, щур!

Кругом болото. Водица едва схвачена тонкой корочкой льда, ломкой и зыбкой, точно пенка на молоке. Единственный путь на рудник — по гати, а затем по мосткам. Понятно, почему это место выбрал затравленный, точно дикий зверь, разбойник. Оборону здесь можно держать бесконечно долго, а что до пришельцев из иного мира… Как там по этому поводу ответил княжичу Ратьше ромей Анастасий?

***

Лютобор подошел к тому месту, где гать уходила под воду, остановился, снял с головы и, не глядя, отдал Анастасию шлем, разомкнул пояс с мечом, совлек с себя кольчугу, а затем ступил на шаткий настил, громко окликая прежнего товарища по имени. Правильно. Имя — самый главный оберег, данный человеку. Его не снимешь, не потеряешь, не смоешь и с кожей не сведешь, потому его любая навь боится. С другой стороны, Незнамов сын как раз имени своего нареченного и не ведал. Одно прозвище имел.

Лютобор, сопровождаемый верным Маликом, сделал несколько шагов и повторил свой призыв. Рудник и лес вокруг хранили молчание, только эхо в верхушках деревьев забавлялось, на все лады перекидывая: «ждан-дан-дан».

— А может, нет его здесь вовсе? Заприметил нас да и ушел? — вытянув тощую шею, предположил неугомонный новгородец Твердята.

Товарищи пихнули его в бок, глядя как на полоумного. Торгейр, сурово усмехнувшись, перемигнулся с Анастасием. Ромей молча кивнул. Войнег подумал, что, верно и слепой бы почуял ту почти нереальную напряженность, которая до судорог сводила выхолощенный морозом, разреженный воздух. Она щерилась из лесной чащобы наконечниками трепещущих в неверных объятьях натянутой тетивы, отлитых в печи заклятого рудника, оперенных местью стрел. Она замыкала в груди горячее дыхание обреченных князьями гибели отчаянных голов и обращала в камень пальцы рук, готовых сомкнуться на рукояти меча и, отработанным движением перебросив на грудь верный щит, держать до последнего оборону.

Лютобор меж тем дошел до середины мостков и вновь позвал побратима. На этот он возгласил иное имя. В нем слились воедино ромейская книжная ученость и созерцательные искания мудрецов Святой земли, среди блеска небесных светил узревших нестерпимое сияние ангельских крыл:

— Илья! Братец крестовый! Слышишь ли ты меня?

— Слышу! — отозвался голос, который Войнег не чаял в этой жизни услышать.

Дверь сруба распахнулась, и на пороге показался Неждан.

Так же, как и русский воевода, он вышел без доспехов и шлема, держа на отлете меч, который у края воды воткнул в мерзлую землю. Следом за ним на улицу выскользнул серый Кум. Дружелюбно крутя хвостом и поскуливая, волк помчался навстречу Малику. Два зверя встретились у края мостков, обнюхались и радостно закрутились на месте, весьма довольные друг другом. Их хозяева стояли неподвижно: один — на мостках, другой — возле стены сруба, защищенный со спины, но открытый для сулицы или стрелы, пущенных с гати. Лес во все глаза за ними наблюдал.

Войнег прищурился, разглядывая Неждана. За прошедшие три года бывший Корьдненский гридень, кажется, еще вырос и возмужал. Уступая в росте могучему руссу не более полпяди, он даже превосходил его шириной плеч. Золотисто-карие, ореховые глаза, прежде шальные, веселые, смотрели испытующе, настороженно, красиво очерченный рот был упрямо сжат, на резко обозначенных скулах ходили желваки, ноздри прямого с легкой горбинкой носа чуть дрожали.

Ветер шевелил отросшие едва не до плеч иссиня-черные волосы, теребил полы отделанного бесценной византийской парчой, подбитого собольим мехом роскошного плаща, скрепленного на плече серебряной фибулой в виде головы волка. Теперь Войнегу стало понятно, как выросший на княжьем дворе гридень мимо Корьдненской стражи неузнанным прошел. Попробуй такого признай. Какой уж тут Неждан-неумойка, Незнамов сын беспортошный. Боярин, как есть, или знатный гость заморский. Велес ведает, где он раздобыл этот наряд, а помимо плаща Неждан красовался собольей шапкой, поясом с серебряным набором, расшитыми бисером сапогами из мягкой козловой кожи, но шел он ему к лицу не в пример больше, нежели многим из именитых мужей. Молодец молодцом, только девичьи сердечки горячие без мороза знобить, а судьба положила ему пропадать на этом треклятом болоте!

— Ну, здравствуй, брат! — приветствовал его Лютобор.

— И тебе поздорову! — с усилием отозвался Неждан.

— Что, не признал? — усмехнулся русс.

— Мудрено тебя нынче признать, — сурово сдвинул брови Незнамов сын. — Для меня теперь что твои люди, что гридни брата моего молочного Ждамира, все одно — враги!

— И потому ты шел, не таясь, что хотел нас в западню заманить. А я-то надеялся, что ты помнишь о прежнем братстве!

— О каком братстве ты мне тут говоришь?! — сверкнул глазами Неждан. — Твой князь, словно хазарин поганый, хочет народ мой примучить, данью обложить. И ты заодно с ним. О таком ли я мыслил, когда на Крите погостить тебя приглашал.

— Примучить?! — тут уж пришел черед русского воеводы возвысить голос. — Это хазары поганые вас до самого края замордовали и замучили! Дань с рядовичей за защиту берут, а потом сами же нападают, в полон волокут. Хороша защита! А наш князь желает всех славян вместе собрать, создать державу, с которой считались бы и Хорезм, и Царьград. Чтобы люди жили в ней привольно, не опасаясь за свою жизнь и свободу. Но для этого надо одолеть хазар. Разве сам ты, когда бил за морем арабов, не говорил, что делаешь это потому, что они хазарам беззаконным во всем помогают?!

— Что теперь об этом толковать… — Неждан тяжко вздохнул. — Теперь уж поздно.

— Ничего не поздно! — воскликнул Лютобор, вскидывая гордую голову. — Я говорил о тебе со своим князем. Святослав готов тебя принять и простить при условии, что ты свой гнев и свое умение обратишь против хазар. Знаешь ли, несколько десятков обученных воинов ему больше по вкусу одного мертвого соловья. Сколько у тебя сейчас людей? Сотни две?

— Три, — безо всякого выражения уточнил Неждан.

— А будет трижды три! Здешние рядовичи верят в тебя. Они за тобой пойдут!

— Не пойдут! — покачал головой Неждан, и его обветренное смуглое лицо, загоревшееся во время вдохновенной речи русского воеводы надеждой, потемнело и поскучнело. — Моим именем теперь только детей пугать, — обреченно проговорил он. — Ратьша, собака, на всю землю вятичей меня как похитителя княжны ославил!

— Ну, думаю, если бы ты в самом деле решил бы похитить красу Всеславу, — усмехнулся в золотые усы Лютобор, — девица бы нынче обреталась совсем в другом месте.

Неждан, однако, шутки не оценил. Его лицо осталось мрачным.

— Ты попробуй это брату Ждамиру объясни! — проговорил он. — Доказательств-то нет! Да и кому он, как ты думаешь, скорее поверит: Ратьше княжичу или Неждану Незнамову.

— Какие тут могут быть доказательства! — горячо воскликнул воевода. — Войнег Добрынич и мой будущий родич Анастасий из Ираклиона уверены, что ты не только не похищал, но, наоборот, спас Всеславу. И я готов за их слова поручиться!

— Поручиться, — Неждан только покачал головой. — Плохо ты знаешь Ждамира Корьдненского, брат. Это ваш русский князь на слово верит. Но он — сокол, птица хоть и хищная, но благородная, а у Корьдненских князей родовой знак какой, помнишь? Росомаха. Зверь недоверчивый да угрюмый, нападающий исподтишка. Думаешь, я в этой глуши не ведаю, как Ждамир с дядькой Войнегом обошелся, за верную службу поблагодарил. А рядовичи, смерды, безвинные! Две деревни, в которых из моих соратников никто и не жил, они с Ратьшей уже спалили, на очереди следующие. Зачем бесталанных жалеть? Бабы новых нарожают! Да только мне такой расклад не по сердцу.

— И что же ты собираешься теперь делать, брат?

— Не знаю! Мир велик! Если отсюда выберусь, найду, кому отдать свой меч. Я и к Всеславе нынче приходил, потому что попрощаться хотел. Зря ты разыскал меня, брат! Тебе нечего мне предложить, а мне нечем на твое предложение ответить. Разве что помолись ромейскому Богу о моей пропащей голове, ибо хранители здешних мест меня явно отринули!

С этими словами он повернулся и пошел обратно в заклятую Тетерину избу, изверг и изгнанник, виновный лишь в том, что любил и не мог жить не по сердцу, не по справедливости. Лютобор, понурив голову, какое-то время стоял на мостках, затем развернулся и побрел прочь, сильно приволакивая правую ногу.

***

Обратно Войнег брел, точно в бреду, не замечая, куда ступает, хуже, чем в болото, проваливаясь в гнилую трясину муторных мыслей. Ох и заварил кашу Незнамов сын! Всемером не расхлебать! Уж на что мудр Лютобор Хельги: с целым народом сумел договориться, необузданных печенегов убедил с русским князем против хазар союз заключить, а друга старого, брата названного уговорить не смог. Впрочем, какой тут уговор? Кому-кому, а тем, кто слабее, Ждамир Корьдненский обид не прощал, даже мнимых, а уж Незнамову сыну и подавно! Этот хоть всех смердов окрестных до смерти замучает, а от своего не отступится, уж Неждану ли этого не знать! Ох, и жалко же молодца! Ему бы меч добрый, да ратников под начало, да в степь с хазарами воевать, а он, глупый, не разобравшись, сам себя в силок загнал.