Оксана Токарева – Дочь Водяного (страница 28)

И хотя в их деревенском доме, отапливаемом русской печкой, в эту пору бывало теплее, чем в московской квартире, а в бане стоял дровяной титан, мама от бытовых неудобств периодически уставала. Хотя случалось, поглощенная заготовками, засиживалась в деревне до глубокой осени. Благо двоечники, которых она подтягивала по английскому и русскому, раньше октября и сами не проявлялись.

— Думаю, их все-таки лучше предупредить, — посоветовала Вера. — Мама и так спрашивала, почему ты едешь куда-то один и нет ли между нами размолвки.

Пришлось сочинять очередную полуправду о том, что отпуск взят для того, чтобы провести неофициальное расследование деятельности полигона и аффинажного предприятия.

— А я-то надеялась, что ты, Миша, хоть с криминалом больше не связываешься! — всплеснула руками мама, которая не меньше Веры переживала, когда сын отправлялся в слишком опасные командировки.

— Сидя на одном месте, карьеру можно сделать только если стелиться перед властью или иметь жирную волосатую лапу в редакции, — авторитетно заявил отец.

— Это последний раз, — чувствуя себя со всех сторон виноватым, заверил родителей Михаил.

Он и вправду давно уже мечтал сбросить это бремя, раздав одним махом все долги. Сейчас он практически подошел к финишной прямой, но вместо вполне понятного охотничьего азарта испытывал тревогу, и в первую очередь не за себя, а за близких. Имел ли он право впутывать сюда еще и их?

— У тебя все получится! — наблюдая, как он пакует рюкзак, обняла его Вера. — Возвращайся поскорее. Мы будем тебя ждать.

Перед отъездом Михаил еще раз дал ей указания, как наблюдать за зеркалом, и показал, где хранится копия досье, которое ему передал Боровиков. Потом отвез родителей и Леву на дачу, позволил проводить себя на автобус и, сойдя на следующей остановке, отправился по знакомой тропке в лес.

Не буди лихо

— И ты надеешься, что твоя богомолка сумеет совладать с Хозяином Нави?

Хотя на этот раз дед Овтай встречал натопленной баней и напревшей рассыпчатой кашей с льняным маслом, его ехидство никуда не исчезло.

— А ты считаешь, следовало отдать зеркало Лане, оставив ее один на один с ее супостатом? — нахмурился в ответ Михаил. — Зачем я тогда вообще вступал в это противоборство?

Он, конечно, понимал, что Бессмертный, даже будучи пленен, не утратил хитрости и коварства. И наверняка изыскивает способы, как преодолеть заслон и выбраться наружу. Тем более что Вера не имела никакой подготовки, хотя слова псалмов и молитв, которые она читала, не ведая, чем еще помочь, делали оковы на зеркале прочнее и заставляли выползня корчиться и скрежетать зубами. Существовала еще одна причина, по которой Михаил не мог отступить, и жена о ней знала. Провожая их в аэропорт, Лана еще раз осмотрела спрятанное в картине зеркало, передала Вере травы, которыми та пользовала мужа после схватки. Потом сердечно обняла обоих и, глянув глубокими зелеными глазами, указала на крутившуюся рядом Василису.

— Не переживайте. У тайги теперь есть еще одна Хранительница.

Разве имел право Михаил их обеих подвести?

Дед Овтай по этому поводу, впрочем, придерживался иного мнения.

— О внучке Водяного он печется, — наморщил старик свой крючковатый нависающий над беззубым ртом нос. — А о сыне своем кто думать будет? Один раз ты его спасти успел, а из Тридевятого царства сможешь ли достучаться? Не отец, а балалайка! Да и мать не лучше.

Дед, как обычно, бил по самому больному. У Михаила до сих пор после расставания с сыном стоял поперек горла комок. Когда уже пришло время садиться в автобус, Лева повис у него на шее и не хотел отцепляться, словно просил взять с собой или чуял недоброе, и никакие уверения, что папа скоро вернется, его не убеждали.

— Я хочу с тобой к дедушке Овтаю, — капризничал сын. — Я знаю, ты же к нему идешь.

Михаилу пришлось прибегнуть к хитрости.

— Я возьму тебя в следующий раз. А сейчас ты должен позаботиться о дедушке Валере и бабушке Вале.

— Уж этот-то постреленок присмотрит! — язвительно фыркал дед Овтай.

Михаил сделал вид, что пропустил замечание мимо ушей, и, взяв опустевший горшок, вышел к колодцу, разглядывая напоминающие черепа пустые тыквы на заборе и обступающий подворье лес, освещенный розовато-золотистым светом зори.

Когда он только переступил порог избы, за подслеповатыми окнами клубилась тьма, хотя на той стороне в людском мире еще даже не начало смеркаться. В сенях и горнице удушающе пахло землей, а от преющего в печи горшка с кашей исходил тошнотворный дух плесени. Или это несло гнилью от покрытых мхом, заплетенных паутиной и пылью почерневших стен, возле одной из которых, кажется, даже нашел приют немаленьких размеров муравейник? Но как только Михаил, спотыкаясь впотьмах, добрался до бани и, сняв одежду, взгромоздился на разогретую полку, наслаждаясь обжигающим, но отменно сухим паром, за окошком начало проясняться, словно светало.

К тому времени, когда он, измочалив о спину и бока хорошо заваренный можжевеловый веник и окончательно выгнав из подживших рубцов остатки скверны, ополоснулся настоянной на травах водой из бадьи, оделся и вышел наружу, он сумел разглядеть двор и хозяйственные постройки. В избе тоже стало намного светлее и уютнее. Куда-то исчез мох со стен, муравейник обнаружился на краю двора у старой березы, комель которой подозрительно напоминал один из пней, поддерживавших дедову домовину. Вместо паутины над печью появились пучки уютно пахнущих трав. Хотя вряд ли дед за время его отсутствия прибирался. Да и каша теперь пахла маслом и доброй крупой.

Пока все шло по плану. Совершив, подобно большинству сказочных героев, омовение, Михаил настроил по-другому зрение и перестал быть уязвимым и заметным для обитающей в Слави нежити, а пища иного мира довершила переход.

— Сложную службу ты себе на плечи взвалил, — качал поросшей седыми космами плешивой головой дед. — То, что ты выползня сумел пленить — подвиг, достойный могущественного шамана. Но этого, как ты сам знаешь, мало. Надо отыскать его смерть, а это задача не из легких.

— Ну быть не может, чтобы никто о заветной игле, кроме самого хозяина Нави, не знал, — вопросительно глянул на старика Михаил, ожидая, что тот посоветует.

— Знать-то, может и знают, — строго нахмурился дед, оправляя на костлявых коленках длинную рубаху. — Но не всякий готов эту тайну открыть. Царицам из Медного, Серебряного и Золотого царств обо всем наверняка известно, но Бессмертный — их родной брат. Они хотя с ним знаться не желают, но все равно не выдадут. И так он смотрит, как их владения захватить. Пряхи с острова Буяна сказать скажут, но уж больно высокую цену они ломят. Остается просить совета у вещих птиц. Вот только в Ирий нам с тобой ходу нет, а значит путь один: отправляться к Врану Вороновичу. Он хоть будущее ведает, а Верхнего мира чурается, сидит на дубу, который растет на скале к Полуночи от острова Буяна. А добраться дотуда можно только, перейдя через реку Смородину или поднявшись на Радужный мост.

Михаил деда поблагодарил, а потом они до полуночи отливали из лунного света обереги. Старый волхв критически осмотрел шаманский плащ внука, из-за серебряных и железных амулетов и талисманов весивший не менее тридцати килограммов, и решил, видимо, что он слишком легкий и надо его утяжелить. Хотя вроде бы цельнокроеные панары мокшанских волхвов на доспехи не походили. Впрочем, как ни странно, после его манипуляций куму стал давить на плечи даже меньше, нежели почти привычные по военкоровскому быту разгрузка и бронежилет.

Ночью во сне у Михаила опять нестерпимо болела и ныла спина, словно кто-то, вращая ворот невидимого волочильного станка или дыбы, как из бруска серебряную проволоку вытягивал его позвоночник, бесконечно удлиняя шею и формируя из копчика семь лишних позвонков хвоста. Когда он принимал облик предка, ничего такого не происходило. В то же время руки и лопатки тоже нестерпимо пекло, поскольку там вырастали могучие кожистые крылья, способные поднять в воздух огромное чешуйчатое тело.

Михаил смотрел на мир с высоты птичьего полета и видел его в желто-оранжевом спектре. Поперечнополосатая мускулатура глаз, перемещая хрусталик и изменяя его форму, наводила резкость не хуже оптики хороших фотоаппаратов, вертикальный зрачок сужался и расширялся, пропуская свет и помогая отыскивать на земле добычу. Вот только нутро постоянно сжигал огонь, который хотя и становился незаменим во время охоты, но временами уничтожал леса и целые деревни. Врагов Михаил не имел, но сам себя боялся и ненавидел, поскольку человеческий разум не мог контролировать инстинкты древней рептилии…

— Что, внучек, плохо тебе в моем доме спалось? — участливо спросил дед, гремя горшками у печи. — Всю подушку, смотрю, измял.

— Сон дурной приснился, — сухо отозвался Михаил, с опаской глядя на руки и на всякий случай ощупывая лицо в страхе обнаружить змеиную пасть с раздвоенным языком, но найдя только первые признаки щетины.

— А что ж так зажурился? — елейным голосом поинтересовался дед. — Вы же, нынешние, не верите ни в сон, ни в чох.

— Да чего мне журиться? — пожал плечами Михаил, надевая куму и собирая рюкзак, в котором место привычного фотоаппарата занимали крепкая веревка, спальный мешок, спички и другие вещи, необходимые для ночевки и устройства походного лагеря. — Путь не близкий предстоит. Вот о нем и думаю.