Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 13)

– Это он умел, – говорила Оксана. – Доставать.

– Умел.

И снова молчание. И снова самогон. И снова Борис – между ними, вокруг них, в каждом слове и в каждой паузе.

Алёна приходила забирать Толика. Тихо, без упрёков. Заходила, кивала Оксане, трогала мужа за плечо.

– Пойдём, Толь. Поздно.

– Сейчас.

– Пойдём.

Он вставал. Тяжело, держась за стол. Обувался. Надевал куртку. Останавливался в дверях.

– Завтра приду.

– Приходи.

И он приходил. Завтра, послезавтра, через неделю, через месяц. Каждый день. Весь первый год. Как приходил к Борису – так теперь приходил к ней. Караульный, который не оставил пост.

IV

Но Толик говорил ей и другое.

Не сразу. Сначала – только тёплое, только о Борисе, только хорошее. Но потом, когда самогон развязывал язык, когда вечер становился ночью, когда Алёна ещё не пришла забирать – он говорил.

– Ты его предаёшь, – сказал он однажды.

Оксана подняла голову. Стакан замер на полпути ко рту.

– Что?

– Ты его предаёшь, Оксана. Каждый день. Тем, что не живёшь.

– Я живу.

– Нет. Ты существуешь. Ходишь, дышишь, ешь. Но не живёшь. Он бы этого не хотел.

– Ты не знаешь, чего он хотел.

– Знаю. Он хотел, чтобы ты жила. Орала, скандалила, гоняла мужиков из гаража. Жила, Оксана.

Она молчала. Крутила стакан в руках. Самогон покачивался – маленькое прозрачное море в гранёных берегах.

– Я не могу, – сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом. – Я не знаю как. Без него – не знаю.

Толик смотрел на неё. Потом протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Большой, рабочей, с мозолями и ссадинами – такой похожей на Борисову, что у неё перехватило дыхание.

– Научишься, – сказал он. – Ты же всему учишься. Вон, корову доить научилась, когда Зорьку продали, а вторую ещё держали. И печку класть, когда старая развалилась. Научишься и этому.

– Это другое.

– Это то же самое. Жить – это работа. Самая тяжёлая. Но ты же работы не боишься.

Она вытащила руку из-под его ладони. Налила себе ещё. Выпила. Поморщилась.

– Иди домой, Толик. Алёна ждёт.

– Алёна подождёт.

– Иди, говорю.

Он ушёл. А она сидела за столом, одна, и слышала его слова – «ты его предаёшь» – и они жгли, как угли, как та мёрзлая земля, которая стучала по крышке гроба.

Предаёшь. Может быть. Может быть, и так.

Но как жить, когда половина тебя – в земле? Когда каждое утро просыпаешься и первые три секунды не помнишь, а потом – помнишь, и эти три секунды между «не помню» и «помню» – единственное счастье за весь день?

Как?

V

Виталька больше не приходил на костылях.

К весне он встал на ноги – в прямом смысле. Операция удалась, реабилитация закончилась, костыли отправились в чулан. Но привычка приходить осталась. Теперь он приходил днём – как раньше, как при Борисе – и делал то, что при Борисе делал Борис.

Чинил.

Забор покосился – Виталька поправил. Крыша потекла – Виталька залез, залатал. Дверь в сарае перестала закрываться – Виталька снял, подстрогал, повесил обратно. Он не был мастером, как Борис. У Бориса всё получалось с первого раза, точно, красиво, навсегда. У Витальки – с третьего, криво, но крепко. Оксана не жаловалась. Криво, но крепко – это тоже годится. Это тоже жизнь.

Он не говорил много. Приходил, делал, уходил. Иногда оставался обедать – Оксана кормила его борщом, тем самым, который варила всю жизнь, по маминому рецепту, с чесноком и сметаной. Виталька ел и хвалил. Борис никогда не хвалил – просто ел, молча, и это молчание было лучшей похвалой. Виталька хвалил словами, и Оксана каждый раз вздрагивала – не от слов, а от того, что слова были. Что кто-то их произносил. Что за столом сидел живой человек и говорил ей, что борщ вкусный.

Однажды Виталька пришёл и сел на крыльцо. Не стал заходить. Просто сел, вытянул ноги – те самые, которые полгода назад не ходили – и закурил.

– Виталь, ты чего? – Оксана вышла, села рядом.

– Ничего. Сижу.

– Вижу, что сидишь. Чего не заходишь?

Он молчал. Курил. Смотрел на двор – на поленницу, которую складывал Борис, на стайку, которую строил Борис, на гараж, в котором стоял трактор Бориса.

– Без него всё остановилось, – сказал он наконец. Тихо, не ей – себе. Или ему. Или тому, кто слышит такие слова, даже когда их произносят шёпотом. – Всё. Как часы без пружины.

Оксана молчала.

– Ты уедешь, – сказал Виталька. Не спросил – сказал. Как факт. Как диагноз.

– С чего ты взял?

– Вижу. Ты уже не здесь. Ты уже уехала. Телом ещё тут, а головой – там.

– Где – там?

– В городе. К Юрке поближе. К больницам. К жизни.

Она хотела возразить. Хотела сказать – нет, это мой дом, тут Борис, тут всё наше, тут я останусь. Но слова не шли. Потому что Виталька был прав. Потому что она уже думала об этом – ночами, когда дом скрипел и стонал, как живой, когда тишина давила на уши, когда стены смотрели на неё глазами мужа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.