Оксана Самсонова – Заведомо проигрышная война (страница 15)
– Интерпретируй как знаешь, Громов.
Артём смотрел ей вслед, вдруг осознавая странную, почти раздражающую вещь: впервые за долгие годы ему было… интересно.
Не потому что она играла в недоступность – он знал все эти игры наизусть. Не потому что кокетничала – он видел насквозь любую фальшь.
А потому что она была настоящей. Хитрой. Неуловимой.
Она любила себя – это читалось в каждом движении, в каждом взгляде. Не отказывала себе в удовольствиях, но и не продавалась за них. Не подпускала близко – если сама не хотела этого.
И эта настоящесть, эта игра, в которой он не был ведущим, обжигала куда сильнее, чем любое проявление кокетства.
Впервые за долгое время Артём Громов с нетерпением ждал завтрашнего дня.
Марина шла по вечерним улицам, сжимая в руке бархатный конверт с золотым тиснением. Внутри хрустели заветные приглашения – пропуск в место, куда даже самые влиятельные бизнесмены записывались за месяц вперед.
Он ей нравился. Нравился его дерзкий взгляд, эта самоуверенная ухмылка, даже то, как он стоял сегодня у своего автомобиля – будто весь мир вращался вокруг него. Но она никогда не позволит себе показать этого. Слишком часто обжигалась, слишком хорошо знала цену мужским обещаниям.
Марина вздохнула, представляя, в каком состоянии сейчас подруга.
Мысль о предстоящем разговоре Алесты с Сергеем вызвала в Марине странное смятение.
Где-то под рёбрами заныло – не то от досады, не то от дурного предчувствия. Она никогда не понимала, что Алеста нашла в этом пресном, как овсянка без соли, человеке. Но и радости от того, что подруга обречена выйти за Дениса – того, кого якобы ненавидит – не было.
Марина закатила глаза.
– Да брось ты, – прошептала себе под нос, – они оба как слепые котята в подвале – шипят, а сами тянутся друг к другу.
Марина снова перевела взгляд на билеты.
Марина замедлила шаг. Ее мама как раз вчера вздыхала о том, что они с отцом так редко выбираются куда-то.
Где-то в глубине души теплилась мысль, что он наверняка ждал ее сегодня в том самом ресторане. Ждал, чтобы увидеть, как она, покоренная его щедростью, смягчится.
Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке.
Она достала телефон и набрала номер родителей.
– Мам, у меня для тебя и папы сюрприз…
Глава 9
Квартира встретила Алесту гробовой тишиной. Она щёлкнула выключателем – ослепительная вспышка света резанула глаза, будто намеренно усиливая пульсирующую боль в висках. Она не стала сопротивляться тяжести в ногах – каблуки со стуком, напоминающим падение костяшек домино, покатились по паркету, а сама она медленно осела вдоль стены, будто её тело вдруг стало непосильной ношей.
Спина ощущала ледяной металл двери даже сквозь ткань пальто. Колени, подтянутые к груди, образовали хрупкий барьер между ней и всем миром. Усталость растекалась по венам тёплым свинцом, парализуя мышцы, но сознание, словно перегретый процессор, продолжало прокручивать один и тот же мучительный алгоритм.
Тишину разрезали размеренные шаги – неспешные, уверенные, с чётким ритмом человека, привыкшего владеть пространством. В арочном проёме материализовалась фигура Сергея: белоснежная футболка, облегающая рельеф торса, дорогие спортивные брюки, смягчающие строгий силуэт. Экран смартфона отбрасывал голубоватые блики на его лицо.
Он поднял глаза – взгляд скользнул по её сжавшейся фигуре с той же беглой оценкой, которую обычно бросают на случайно забытый в прихожей зонт. Пальцы продолжали танцевать по стеклянной поверхности, набирая какое-то важное сообщение.
– Опять задержалась? – спросил он, и голос его, окрашенный равнодушной привычкой, растворился в полумраке прихожей, словно капля чернил в стакане воды. Пальцы, продолговатые и ухоженные, не прерывали своего механического танца по сенсорному экрану, где мелькали цифры, графики и обрывки чужих, более важных разговоров.
– Да, – ответила Алеста, и это короткое слово, сжатое в комок где-то в районе солнечного сплетения, прорвалось наружу с усилием.
Он кивнул, совершив это движение головой с той же автоматичностью, с какой машина подтверждает принятие команды, и его взгляд, скользнув по её фигуре, застывшей в дверном проёме, тут же вернулся к голубоватому свечению дисплея, как стрелка компаса, неизменно находящая север.
– Ужин в холодильнике, – произнёс он, и в этих словах не было ни заботы, ни раздражения – только констатация факта, сухая и беспристрастная, как запись в бухгалтерской книге. – Разогрей, если хочешь.
Фраза повисла в воздухе, лишённая даже эха, и Алеста почувствовала, как что-то внутри неё сжимается – не больно, но ощутимо.
Его равнодушие, холодное и совершенное, как отполированный лёд, обожгло её сильнее, чем любая вспышка гнева. В нём не было даже намёка на интерес – ни к тому, что с ней происходило, ни к тому, что она чувствовала в этот момент.
Она наблюдала, как он поворачивается к ней спиной и уходит вглубь квартиры, растворяясь в полумраке коридора, продолжая на ходу что-то набирать на телефоне, полностью погружённый в свой мир, в свою жизнь, где она давно уже стала не участником, а всего лишь фоновым элементом.
И самое страшное было в том, что она не могла даже сказать, когда именно это произошло – когда она перестала быть для него человеком и превратилась в часть интерьера, в удобную, но необязательную деталь, вроде диванной подушки, которую можно перекладывать с места на место, не задумываясь о её ощущениях.
Ночь застигла её на балконе, в объятиях пронизывающего ветра и собственных мыслей. Холодный металл перил впивался в оголённые локти, оставляя на коже призрачные отпечатки, словно напоминая: даже неодушевлённые вещи способны причинять боль.
Город внизу дышал редкими огнями, похожими на угасающие угли в гигантском камине. Фонари мерцали сонно, их жёлтый свет растворялся в морозной дымке, не в силах пробить эту всепоглощающую тьму. Где-то вдали тускло светились окна – такие же одинокие, как и она сама.
Этот факт висел в воздухе, как не произнесённый вслух упрёк. Всюду уже чувствовалось его приближение – в искусственных гирляндах на соседних балконах, в навязчивых рекламах, в пустых обещаниях «начать всё с чистого листа».
Алеста глубоко вдохнула, и морозный воздух обжёг лёгкие. Где-то в этом городе сейчас смеялись, строили планы. А она стояла здесь, на этом холодном балконе, и думала о том, что Новый год – это всего лишь смена цифр в календаре.
Ветер играл её распущенными волосами, словно невидимый парикмахер, заплетая ледяные косы. Губы слегка дрожали – то ли от холода, то ли от чего-то другого, о чём она не хотела думать.
Воспоминания накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Вот Тимур, пятнадцатилетний, с озорной ухмылкой до ушей, машет ей из-за угла школы:
В кармане вздрогнул телефон. На экране всплыло сообщение:
Ни приветствия, ни намёка на сомнение. Он знал – знал! – что выбора у неё нет, что все её козыри давно раскрыты, а карты сложены в чужую колоду. Денис всегда играл на опережение, будто жизнь была для него гигантской шахматной доской, а люди – всего лишь пешками.
Алеста подняла лицо к небу. Где-то там, за слоями бетона и решёток, сидел в камере её брат. Где-то здесь, в этом же городе, Денис ждал, чтобы разыграть свою партию с холодной точностью шахматиста.
Сергей, вероятно, даже не поднимет глаз от своих отчётов, если она вдруг исчезнет. Он заметит её отсутствие не раньше, чем кончится молоко для кофе.
Ночь сгущалась вокруг, вбирая в себя её страх, её гнев, её бессилие. Где-то за спиной, в тёплой, освещённой квартире, тикали часы – отсчитывая секунды до того момента, когда ей придётся сделать выбор.
Этаж разработчиков представлял собой причудливый симбиоз Кремниевой долины и студенческого общежития – пространство, где строгие линии современных технологий растворялись в творческом хаосе. Голые кирпичные стены, словно нарочно оставленные без отделки, создавали впечатление лофта, а открытые коммуникации под потолком напоминали нервную систему какого-то футуристического организма.
На столах, заваленных многоэкранными рабочими станциями, среди бесконечных строк кода и концепт-артов будущих миров, ютились коллекционные фигурки – немые свидетели ночных бдений. На магнитной доске, испещрённой диаграммами и графиками спринтов, розовый стикер провозглашал: