Оксана Рабафф – Найман (страница 2)

Сидеть с кормилицами было невыносимо скучно, там у каждой были свои обязанности и дела, Руния не хотела путаться под ногами. Попрощавшись, решила отправиться в лес, погода стояла ещё тёплая, можно будет прогуляться. Решив воспользоваться случаем, пошла не по окраине, а через поселение. Ей хотелось понаблюдать за жизнью деревни. Мужчины разделывали дичь и выделывали добытые шкуры, женщины хлопотали у костров, занимались изготовлением посуды и одежды. Пёстрая и громкая, словно стайка птичек, толпа девушек пробежала мимо Рунии. В руках у них были заготовки для ривасов, ритуальных украшений, которые киситки готовили к Брачнице – большому празднику свадеб. В преддверии священного дня каждая невеста долго и кропотливо украшала и расшивала ривасы. Ободок для себя и широкий кожаный браслет на руку для мужа. Украшения эти надевались под благословение вождя, у общего костра, перед священной ночью, после их носили уже не снимая, в знак верности и принадлежности к семье. Отчего–то ей тоже вдруг захотелось так же легко рассмеяться, сорваться и побежать вместе с ними, но Руния просто пошла дальше, восторженно и вместе с тем осторожно посматривая вокруг из–под густой чёлки. С момента последнего выхода в деревню многое изменилось. Стало больше шатров и людей. Жители удивлённо провожали Рунию взглядами. Наверняка их интересовала судьба младенца, но спросить никто не смел. Всё же она слишком отличалась от жительниц деревни, в такие моменты она это отчётливо понимала. Затворническая, закрытая жизнь, которую они вели вместе с Нурсун, была для многих загадкой. Волшебный, неприкосновенный мир, хранивший много тайн. С детства Рунию учили сдержанности и терпению, в ней развивали способность видеть и чувствовать глубже, пестрота и гам деревни быстро утомили её.

Уже осеннее, но всё ещё горячее солнце разгорячило, добравшись до лесной тишины. Руния наконец расстегнула жаркий кисей и распустила тугую косу. Черные волосы мягко заструились по плечам. Ласково погладила шершавый ствол дуба и прижалась щекой, вдыхая терпкий аромат коры. Прилегла на мягкий ковёр из мха, залитый тёплым осеним солнцем, и посмотрела на кусочки неба, проглядывавшие через ветви. Там, высоко–высоко, за кудрявыми облаками, жили боги. Пышные кроны качались из стороны в сторону, роняя на траву желтеющие листья. Руния повернулась на бок и задремала.

***

Странный звук вырвал её из сна. Вскочив, принялась вглядываться в густую поросль леса, не задетую солнечным светом. Она слышала хруст ветки, шорох листвы. Может, это зверь?

Вдруг за спиной послышался мужской голос:

– Не можешь найти дорогу в деревню? – В интонации чувствовалась лёгкая усмешка.

Вздрогнула от испуга и поспешила повернуться к задавшему вопрос. Споткнулась о корень дуба и, охнув от неожиданности, упала на мягкую землю. Тут же неловко поднялась и поспешила запахнуть полы кисея, под которым было лишь тонкое платье. Рядом стоял молодой воин, держа за повод своего коня, и с любопытством рассматривал Рунию. Как он смог так незаметно подкрасться?

– Как тебя зовут, прекрасная незнакомка? – Воин подошёл ближе.

Щёки Рунии залила краска, разговаривать ей вовсе не хотелось; отшатнувшись от него, она ещё крепче закуталась в кисей и поспешила сделать шаг назад.

– Зачем же ты прячешь такую красоту?

Молчаливо рассматривала его исподлобья. Судя по одежде, воин был не из этих мест, но тоже кисит. Добротные кожаные брюки были подпоясаны широким кожаным поясом, к которому крепились ножны с клинком и крепкий кнут с сотней маленьких крючков. Традиционное оружие киситов, коварное, наносящее плохо заживающие, рваные раны. Кисей на нем был значительно длиннее, чем обычный мужской, а воротник отделан мехом рыси, что выдавало в нём умелого и смелого охотника. Под кисеем не было рубахи, только загорелый голый торс.

Воин осторожно коснулся её, убирая с лица капризные пряди волос.

– До чего красивые синие глаза! – восторженно произнёс он, наконец встретившись с ней взглядом. – Ты не из этих мест?

Обожжённая прикосновением горячей ладони, парализованная страхом, не решалась ответить. Так близко к ней ещё никто не подходил, а уж тем более не разговаривал с ней и не касался. Она испуганно думала, как выйти из неловкого положения. Может, убежать? Но как?

– Ты прекрасна, – произнёс он чуть слышно, наклоняясь ещё ближе к лицу Рунии. – Выйду за тобой в Брачницу! – зашептал он, гипнотизируя чернотой глаз. – А если придётся, буду биться за тебя, потом увезу в самый укромный уголок степи, самый большой костёр тебе разожгу, – продолжил он, заинтересованно рассматривая испуганную синеву глаз остолбеневшей Рунии.

Воин мягко провёл грубой ладонью по её распущенным чёрным волосам, откидывая их назад и любуясь маленьким треугольником между её ключиц. Словно изучая. Руния задрожала. «Беги!» – кричал разум, но тело не слушалось. Вдруг рядом раздался топот копыт, на поляну высыпали несколько всадников и с любопытством уставились на девушку и воина.

– Оставь её, Ферха! – грубо приказал один из всадников, поняв, что к чему. – Хоть знаешь, к кому пристаёшь?

Он был старше остальных, на его руке красовались целых два ритуальных браслета. Два, а значит, две жены. Только очень уважаемый воин мог иметь больше одной жены. Наверняка он среди всех главный.

– Твоё какое дело? – огрызнулся Ферха, во взгляде мелькнула злость.

– Не сыскать тебе с ней счастья! – продолжил всадник уже спокойнее. – Это ж киситская знахарка, великой Нурсун ученица, вон, взгляни, у неё и браслет шаманский.

Ферха отступил от Рунии и удивлённо уставился сначала на браслет, а потом перевёл взор на девушку, в его глазах, кажется, промелькнуло сожаление. Он хотел что–то сказать, но, видимо, не нашёл слов. Воспользовавшись возможностью, Руния поспешила отойти от воина как можно дальше.

– Прости нас, – произнёс всадник, искренне извиняясь за соратника.

Руния понимала, за что именно у неё просят прощения, и кивнула, соглашаясь. Знахарки считались неприкосновенными, за знахарку вождь мог и жизни лишить.

– Ферха из другой деревни, он не знал, кто ты. Прости ещё раз и зла не держи, – воин низко поклонился.

Под тяжёлым взглядом старшего Ферха оседлал своего коня, а девушка потихоньку пошла прочь с поляны, боязливо озираясь.

– Великую Нурсун обидишь, так она понос на тебя накликает, Ферха. Будешь в степи ночевать, даже конь твой от тебя убежит, – донёсся до неё смех других всадников, которые, воспользовавшись моментом, потешались над проступком Ферхи. – Ишь ты, на знахарку замахнулся!

Руния спешила, сгорая от прилива стыда. В голове роились мысли: вот от чего так берегла её Нурсун, ведь Ферха был красив, а её тело отозвалось на его приближение не только страхом, но и странной дрожью на грани удовольствия.

***

Сахха смилостивилась, и утром следующего дня Нурсун вышла к людям, являя чудо в виде спасённой Варисы. Молодая мать, всё ещё бледная, но уверенно шагающая вперёд, гордо несла новорождённого мальчика на руках. На радостях Талокай устроил невиданный пир во славу Туруна и щедро одарил Нурсун. Но праздник был не в удовольствие, а дары знахарке и вовсе были без надобности, и как только праздник завершился, она вернулась в шатёр и слегла обессиленная, забывшись на несколько суток глубоким сном. Отдавшая все силы на ритуал перехода в загробный мир, она должна была восстановиться, насколько это возможно. Начались непростые дни. Помимо рутинных заготовок настоев и мазей, Рунии добавилась забота о Нурсун. Отоспавшись, бабушка Нурсун лишь слабо улыбалась и говорила, что вот она, настоящая возможность Рунии попробовать свои силы во врачевании недугов. Хотя обряд с Саххой даже недугом назвать нельзя было, переход в потусторонний мир и возвращение обратно хуже пущенной в живот стрелы, так как не только лишает здоровья, но и отнимает отведённые годы, даруя жизнь тому, за кого просит знахарка. Талокай будет держать дитя на руках, согревать податливое тело Варисы холодными ночами, а Нурсун после ритуала может попросту не пережить наступающую зиму. Но такова судьба и роль знахарки, раз вождь велел, волю его нарушить нельзя. Руния понимала, что можно было ослушаться и вручить Саххе душу Варисы. Погоревал бы Талокай да забыл, мало ли прекрасных дев гуляет по широким просторам киситских степей. Но ей принять такое решение было легко, ведь Руния не Нурсун.

Когда необходимая работа на день была выполнена, Руния вымела шатёр и, вымотанная, присела около постели Нурсун. Коснулась её руки и спросила:

– Бабушка Нурсун, расскажи, почему знахаркам нельзя иметь семью.

Может, Рунии и показалось, но лицо Нурсун погрустнело. Она начала говорить медленно, словно каждое слово давалось ей тяжело.

– Муж и дети – это корни. У знахарки корней быть не может.

– А где же тогда будут мои корни? – Руния удивилась.

– Если корни твои прорастут в землю, они не дадут вознестись к миру духов. Ты, Руния, звено между миром тем и миром этим. – Нурсун взглянула на девушку. – Разве отпустит муж жену свою к Саххе просить за чужую жизнь? Разве сможет мать жизнь свою отдать и оставить детей своих? Сможет ли любящее сердце, не слышащее разума, сделать правильный выбор?

– Не сможет, – тихо согласилась Руния, прекрасно понимая, что имеет в виду Нурсун.