Оксана Иванова-Неверова – Без мозгов (страница 20)

– Сева, – услышал я повелительный голос Людмилы Михайловны, – открой дверь! Ты всё усугубляешь.

Я ускорил шаг. И достиг грязно-бурого покрывала с оленями. Кто-то прибил его к стене, надо полагать, для красоты. С некоторых гвоздиков оно оторвалось и висело теперь пузырчатым мешком с едва различимой картиной.

– Отойдите, – пробубнил за дверью Михин голос. – Я его сейчас оттуда извлеку.

По двери шарахнули, косяк затрещал. Я понял, что вторым ударом Миха вынесет всю конструкцию вместе со столом.

Я нырнул под покрывало в надежде слиться со стеной и действовать по ситуации. Слиться получилось не очень. Когда хрипящий Конь ещё раз бросил себя на дверь, я вжался в доски перегородки и… Опрокинулся на спину, пребольно ударившись затылком.

Человек – царь природы. Домов и подвалов. Ему ничего не стоит сделать в подвале сто двадцать пять клетушек для хранения санок, колясок и велосипедов.

В какой складской узел я попал, мне было без разницы. Я чувствовал себя заблудившимся в пещерах туристом. Где-то есть выход, свет, люди… Надо только доползти… И я полз, как чёртов питон. И пыхтел, как стая ежей-мутантов.

Когда Конь всё-таки преодолел завал, я уже налёг грудью на дверь, ведущую в очередной отсек. Банка болталась у меня где-то под мышкой, и я не был уверен, что мы уцелеем всем составом. Дверь распахнулась, и я замер.

Из вольера на меня таращилась огромная собака. Очень умная собака. Потому что она не лаяла, а спокойно меня разглядывала.

– Х-хорошая собачка, – дебильно сказал я, соображая, где здесь выход на улицу.

Если кто-то держит в подвале собаку, значит, рядом есть выход – это же очевидно.

В вольере стояла будка размером с небольшой домик. Рядом валялось старое одеяло и несколько мисок-тазиков. Всё, что нужно огромной чёрной собаке, было в этом прекрасном вольере. А двери – не было. Собака сидела там просто так, не запертая.

Она вдруг навострила уши, пронзительно гавкнула и бросилась в мою сторону. Я не знал, что лучше: умереть от зубов пса или от укуса Коня. Я сдёрнул с ноги кроссовок.

– Апорт! – скомандовал я, когда собака приблизилась, и швырнул кроссовок в плохо освещённую часть помещения.

Где-то там, возможно, была дверь. Но я видел только деревянные конструкции – то ли стеллажи для маринадов, то ли ящики для корнеплодов.

Собака радостно – во всяком случае, мне так показалось – метнулась за кроссовкой. Я немедленно снял вторую, чтобы кинуть её тоже и вызвать у собаки дезориентацию. Только тут же выронил, потому что услышал шум за спиной.

Я захлопнул дверь и… Забился в собачью будку. И даже успел ввинтиться в какие-то тряпки, чтобы не отсвечивать.

Скрипнули ржавые петли, вбежал запыхавшийся Конь, залаяла собака.

– Нет! – выкрикнул Миха. – Стоять!

– Да! – взмолился я про себя. – Да-да! Растерзай его!

Собака завизжала. Я похолодел. О чём я только думал?! Если они не жалеют людей, что им какая-то собака… Бедное животное скулило безостановочно. Я больше не мог этого терпеть. Едва я подобрался, чтобы покинуть своё убежище, Конь произнёс:

– Рада, умница, не роняй меня. Ты его видела?

Я закатил глаза: собака визжала от радости. Коняша таскался в подвал к своему волкодаву. И теперь они на пару меня загрызут.

– Сева, – громко позвал Конь, поворачиваясь по кругу перед вольером. – Давай спокойно поговорим!

Спокойно?! Я притворился ветошью. Спину что-то пребольно кололо, но я закусил губу и терпел.

– А вот и обувка. Понюхай-ка! – Надо полагать, Конь сунул собаке под нос оброненную мной кроссовку. – Ищи, Рада!

Рада пронзительно гавкнула, тяжёлые лапы протопали куда-то вглубь помещения. Вслед зашаркали ботинки Коня.

Кроссовка! Она ищет мою первую кроссовку, с которой так и не успела поиграть. Сколько секунд у меня есть? Семь? Пять? Я нащупал то, что кололо мне в лопатки – обгрызенный мосол – увесистый, как дубина. С проворством пещерного человека я выкатился из будки и со всего размаху влупил костью по стеклу ближайшего окошка.

Звон, лай, конский рык… Я едва успел спрятать ладони в рукава куртки, чтобы не пораниться об осколки в раме.

Итак, я оказался на улице. В носках, изрезанной куртке, с собакой за спиной.

Глава 23. Мёртвые души

Бежать было бесполезно. Без обуви я и от Коня-то далеко не убежал бы. А уж от собаки… Конь не станет проталкивать свою Раду в окно – испугается битого стекла. Сердобольность Михи в отношении дорогих ему существ я уже изучил. И знал, что сам таким существом не являюсь. Я был уверен: минуту спустя Миха выведет Раду через дверь, которую я не смог найти. И мне придёт хана.

Я должен залезть куда-нибудь, где смогу держать оборону. Очень быстро залезть. Потому что вопреки всем фильмам, где жертва удирает, не чувствуя холода и голода, я чувствовал ВСЁ. Ноги промокли и болели, затылок гудел, лоб саднило, хотелось пить. Пить!

Что-то глухо заскрежетало внутри дома. Надо понимать, Конь и пёс достигли двери. Я застонал и полез. Обратно в подвал.

Ведь это было логично, правда? Я приземлился босыми ногами на какой-то мусор и взвыл. Но без воя, исключительно кишками. Они, кстати, хотели воды.

Хромая на обе ноги, максимально поджимая пальцы, я скоренько проковылял к деревянным загородкам. Пахнуло пылью и гнилью. Сладеньким, разлагающимся картофанчиком. Пить его нельзя.

Когда на улице залаяла собака, я увидел приваренную к стене металлическую лестницу. Поджав ножку, как фламинго, я повертел клювом и оценил ситуацию.

У разбитого мной окна надрывалась Рада. Наверное, пыталась объяснить Коню, что следы жертвы никуда не ведут. Жертва в это время скакала с жёрдочки на жёрдочку в надежде как-нибудь пробить потолок и оказаться в одной из квартир первого этажа.

Сейчас Конь сообразит, что я прячусь где-то в подвале, поскольку не обладаю способностью к телепортации. Я поднажал и упёрся головой в люк. Что-то затрещало. Кажется, мой череп.

Я нащупал банку, и меня неприятно удивила её лёгкость. Какие изменения я мог пропустить на приливе адреналина? Запретив себе паниковать, я ещё раз применил многострадальную голову по назначению. Есть! Щель расширилась. Скрежеща зубами, я наконец откинул крышку.

Вокруг я не смотрел. Сначала выполз, затем вернул крышку люка на место. Практически бесшумно – с наружной стороны на ней была ручка. У стены стояли коробки с книгами. Из последних сил я затолкал их на люк и только после этого выдохнул. Чтобы снова вдохнуть пересохшим ртом и страдальчески сглотнуть слюну, которой не было. Даже слизистая внутри носа казалась мне потрескавшейся пустыней.

Я огляделся в поисках… Нет, не выхода. Раковины. Она была!!! Я бросился к ней, как медведица к медвежатам. Открыл кран, прильнул к нему губами… О-о-о… Я как никогда понимал сейчас конских друзей. Эти братишки и сестрёнки… – У меня подкосились колени. – Они же… Не мои?!

Дрожащими руками я расстегнул куртку, поставил мешок на стол перед собой, ослабил узел и вытащил банку.

Я вспомнил, как было в больнице. Юрику стало лучше, а содержимому банки – хуже. Рине тоже стало условно лучше, и я всё ещё надеялся добыть помощь и спасти нас обоих. А мозги, которые она так берегла, должны были явить собой гнилушку в формалине. Но… Банка была пуста. То есть, формалин в ней остался. А вот мозгов не было ни в каком виде.

В горле у меня забулькало, я осел на стул и уронил голову на руки. Из протекающего крана мерно капала вода. Я прислушался к собственным ощущениям: насколько сильно я хочу пить? Кажется, больше не хочу. А булькаю… На нервной почве?

Может, я просто потерял ценный предмет по дороге? Типа локтем раскрутил крышку, нечаянно вытряхнул мозги…

Нет. Не клеилось. И тут – вот только сейчас – я обратил внимание, что вокруг меня белым-бело. Как в больнице. Белый стол, стул, стеллаж с какими-то документами. Белая рулонная штора закрывала окно, и я не собирался её поднимать. Мои грязные носки неуместно выделялись на фоне чистого светлого пола. Замёрзшие ноги ломило до колен.

Я обежал взглядом пол, задерживаясь на углах комнаты: вдруг, совершенно случайно, кто-нибудь оставил здесь валеночки. Без обуви мой дальнейший квест представлялся трудновыполнимым. И я нашёл, да. Нашёл и снова забулькал горлом.

Под столом, аккуратно прислонённые к боковине, стояли тапочки Людмилы Михайловны. Тапочки эти – её любимые – подарила ей моя мама. И перепутать их с другими я не мог. Потому что моя же мама вышила на них бисером известные инициалы. На эти инициалы я пялился, не моргая, целых пять секунд. А потом взял себя в руки и всунул в розовый плюш свои когтистые волчьи лапы.

Если я теперь братишка… Я взглянул на кран и проверил отклик: пить, вроде бы, не тянуло. И тем не менее, если я – братишка, терять больше нечего. Я потряс головой, похлопал себя по животу, схватил со стола настольное зеркало и заглянул в собственную глотку.

Нет, всё это маловероятно, я ведь не терял сознания. Или терял? Там, в темноте собачьей будки, мог я отключиться на полсекундочки?! А когда упал из-за шторы? Я потрогал затылок – шишка вскочила преогромная. Я считаю, что оставался в сознании. Но считает ли сознание, что оставалось при мне? Оно может вытворять и не такие фокусы.

Голова у меня в собачьей будке кружилась, это точно. От страха или от запаха – вопрос открытый. Падение на спину вообще потрясло меня до печёнок…