Оксана Даровская – Очень личная история. Опыт преодоления (страница 4)

В больнице в контакте с врачами постоянно была моя мама, я должна была работать. Врачи уже не выдерживали, говорили мне: мы больше не можем общаться с вашей мамой, у каждого ребёнка процесс выздоровления проходит индивидуально, а ваша мама всё время сравнивает показатели: почему у одного ребёнка они меняются быстрее, у другого медленнее? На самом деле никто на этот вопрос не может дать ответ. Когда прошли два года, я уволилась с работы, села с Марком дома на оставшиеся год и два месяца, на то время, когда нужно постоянно проверяться. Всё более-менее шло нормально, прошёл этот год, и мама настояла забрать Марка до школы в Тулу. Говорит: «Я его буду здесь водить в школу раннего развития». Я отвезла Марка маме с отцом, снова устроилась на работу. А потом случилась ужасная история – перед шестилетием Марка. Мама его утром вела в школу раннего развития, и на его глазах маму сбивает насмерть машина. Она каким-то чудом, на уровне инстинкта, успела Марка оттолкнуть. Папа был на даче. Мне позвонила соседка.

Сын чиновника нёсся на работу, его ослепило солнцем, он ничего не видел – а там детский сад, школа, жилой дом. Он сбил маму и на всей скорости врезался в крыльцо дома. Маме было шестьдесят четыре года. Очень долго мы добивались справедливости, чтобы законное было расследование. Почти три года весь этот кошмар длился. Но дело не в этом. У меня ребёнок был в шоке. Он мне рассказывал, как её на скорой увозили, как он всё это видел: «Я к ней подбежал, а она лежит в луже крови, я ей говорю: бабушка, вставай!» Всё время спрашивал меня: «Мама, она же придёт?» Я забрала его в Москву, сказала, что бабушка в больнице, в реанимации, что это очень серьёзно. Он её полгода ждал, не выходил из дома. И я не могла никуда выйти, отлучиться от него. Хорошо, что есть друзья и знакомые. Я даже в магазин не могла выйти. Девять дней, сорок дней, я Марку говорю, что еду в больницу, а сама прошу подруг, которых он знает, чтоб они с ним посидели. Он очень просился к бабушке в больницу, но я продолжала говорить: «Марк, туда детей не пускают». Я не могла этот шаг сделать, сказать, что бабушка уже не придёт, что её больше нет. И даже спустя полгода, я помню, выходила в магазин – у нас магазин под домом – Марк на домашнем телефоне, я на мобильном, он говорит: «Мамочка, не переходи дорогу и не отключайся». У него начиналась истерика, если вдруг телефон отключится. В магазин я ходила практически по ночам, когда он засыпал. Это были ужасные полгода. Но я вот сейчас смотрю на него – у него то ли какой-то иммунитет выработался, то ли психологическая защита: если что-то плохое случается, он как будто абстрагируется, не обращает внимания.

Каждые полгода мы проверяемся, у нас сейчас другая проблема – эндокринолог сказала, что на фоне пройденного лечения у Марка может развиться диабет второго типа. Он очень много гормонов принимал, и щитовидка работает вхолостую, это по анализам. Поэтому каждые полгода обязательно обследуемся, сдаём анализы на разные показатели сахара, щитовидку проверяем.

– Юля, как считают врачи, есть способы предотвратить развитие диабета?

– Нужно заниматься спортом и выдерживать правильное питание, чего Марк делать не может. Он постоянно хочет есть, видимо, у него так гормоны работают. Я стараюсь что-то лёгкое готовить, но он не наедается и очень мало двигается. При этом он очень сильно вырос. Ему в январе только двенадцать лет исполнилось, а у него уже рост метр семьдесят восемь. Правда, эндокринолог сказала, что с костями всё нормально.

– А где сейчас Марк учится?

– В обычной школе, в пятом классе.

– Как он ощущает себя в школе с одноклассниками?

– С письмом у него проблемы. Он пишет безобразно, потому что на компьютере печатать раньше научился. Очень любит книжки читать. «Гарри Поттера» всего прочитал. Ему дедушка деньги подарил, и он сам себе купил коллекцию книг. Конечно, когда мы жили на Большой Грузинской, Марк ходил в хорошую школу на Зоологической улице. Там директор была прекрасная, у них очень была сильная программа по учебникам «Гармония». А сейчас переехали в Новую Москву, я квартиру купила, там и в школе, и в его классе очень много нерусских. Я не националистка, с уважением отношусь ко всем национальностям, но Марк себе не может найти друзей. Есть всего один мальчик, с которым он общается. Конечно, такого, как на Большой Грузинской, где были друзья и во дворе, и в школе, уже нет. Я пыталась его спортом занять, пробовала отдать на баскетбол. Его взяли, но он не заинтересовался баскетболом. Пробовала на самбо. У нас сосед чеченец, сын у него занимается самбо, я предложила их обоих три раза в неделю возить на секцию, но Марк как будто меня не слышит. Если ему хочется есть, вынь и положь ему еду, причём он любит всякие фастфуды. Борюсь с ним, но рыбу он не ест, морепродукты не ест – как раз то, что ему нужно, не ест. Стараюсь готовить отварное мясо, куриные котлетки, полегче что-нибудь.

Вообще, он очень общительный. Его посылают три раза в год в лесную реабилитационную школу на Новой Риге, в сорока километрах от Москвы. Там дети-инвалиды, есть колясочники. Марку там очень нравится, там он находит друзей. Действительно, это очень хорошая школа: интерактивные доски, кружки интересные, они там и передачи снимают, и на лошадях катаются, есть терапия с собаками. Марк, конечно, после лесной школы не хочет возвращаться в свою школу. Он в лесной школе уже волонтёром работает в первых классах. Преподавательница, которая была у него в третьем классе, когда он первый раз туда приехал, потом первоклашек взяла, и вот Марк их водит на кружки. Она говорит: «Марк у меня волонтёрит, помогает». Вообще, мне кажется, что дети, которые перенесли тяжёлые заболевания, все добрее. Марк, ещё когда маленький был, видел, как бабушка какая-нибудь стоит, милостыню просит, говорил: «Мам, давай поможем», когда рекламу с больными детьми показывали: «Мам, давай пошлём денег».

– Какие у вас сейчас отношения с Марком?

– У него переходный возраст. Раньше он от меня просто не отходил и спали вместе, а сейчас взрослеет, меняется, никогда ни на что не жалуется. Когда находит друзей для общения, я ему вроде бы не нужна: «Всё, пока, я занят». Но когда что-то случается, сразу мне звонит. Конечно, таких близких отношений уже нет, но про девочек, про дискотеки – это он мне всё рассказывает: «Мам, вот я с девочкой танцевал, она, правда, в седьмом классе учится, старше меня на три года». Я говорю: «Ну зачем же ты старух выбираешь?» А он: «Мам, ну ты чего?»

– А как Марк в «Шередарь» попал?

– В своё время я обращалась к юристу из «Подари жизнь» по поводу гибели мамы – нужно было с документами разобраться. Потом нам из «Подари жизнь» позвонили, спросили, не хотим ли мы в реабилитационный лагерь поехать. Предложили поездку в «Шередарь», когда Марку было семь лет. А во второй раз, ему было уже десять, он туда сам зарегистрировался, потому что у него воспоминания хорошие остались. Очень, конечно, здорово там. Марку вообще не хватает интересного общения. Домой из школы приходит и сидит в компьютере. В их школе, действительно, приходишь на родительское собрание – и можно в этих бесконечных коридорах заблудиться, а потом дети, как мне кажется, особо там и не учатся, уровень преподавания слабый, не сравнить с лесной школой и со школой на Зоологической.

– Юля, Марк с дедом сейчас общаются?

– Мы сейчас не особо часто в Тулу ездим. Конечно, я понимаю, сорок пять лет прожить с моей мамой и остаться одному… но он мне много неприятностей наговорил: «…если бы не ребёнок, она бы была жива…» Причём изначально, пока Марк с мамой в больнице лежали, отец приезжал из Тулы в больницу, просто чтоб за руку Марка подержать, и уезжал обратно. Когда Марк у них жил, конечно, они друг к другу привязались – и гуляли, и на санках, и конструкторы, фактически он полностью заменил Марку в какой-то момент отца. А когда мамы не стало, каждый день начал ходить на кладбище, я до него подолгу не могла дозвониться. Для него, конечно, это был шок. Сейчас уже привык, летом на даче пропадает, но всё как-то… как будто уже сам собирается умирать и ничего ему не надо. Раз в месяц обязательно его проведываю, но если едем с Марком, то приезжаем и уезжаем одним днём.

Мы не заметили, как проговорили с Юлей больше часа.

В вестибюле Морозовской толпа родителей. Юля берёт в окошке регистратуры два пропуска, проходим через турникеты с охранником, идём по территории в терапевтический корпус. По дороге Юля показывает мне старое здание с 14-м отделением, где восемь лет назад лежали Марк с бабушкой. Я молча киваю. Сейчас почти достроен новый корпус, онкология Морозовской переедет туда. Там, конечно, будут иные условия для детей и родителей. А тогда – один туалет и одна душевая на всё отделение в конце коридора… У меня рождается мысль встретиться и поговорить с заведующим 14-м отделением, поместить разговор с ним в книгу. Ведь легендарная Морозовская – одна из старейших детских больниц Москвы, с глубокими традициями, построенная на средства московского мецената, что в контексте книги очень символично.

В терапевтическом корпусе поднимаемся на лифте в отделение эндокринологии, заходим в палату. Палата крохотная, с четырьмя кроватями и дополнительной узкой лежанкой (для одного из родителей). На кровати напротив двери под капельницей лежит худенький красивый мальчик – приветствую его рукой, в ответном приветствии он поднимает свободную руку. У мальчишки бледное, с тонкими чертами, абсолютно взрослое лицо. В палате жуткая духота, закупорены все окна. Открыть их невозможно, потому что детей продует – все кровати вплотную приткнуты к окнам. В закутке слева от двери крохотный столик – там за ноутбуком сидит Марк. Увидев Юлю и меня, встаёт. И вправду, очень рослый. Они с Юлей целуются, Юля знакомит нас, мы пожимаем друг другу руки (ладонь у Марка мягкая, совсем ещё детская), втроём садимся на свободную кровать в другом углу палаты.