Оксана Даровская – Москва. Квартирная симфония (страница 32)
Из кухни вышел взглянуть на меня Можжухин. Следом медленно подтянулся рыжий пожилой кокер-спаниель. Можжухин оказался чуть пониже Тамары, заметно старше, коренастый, с неуловимым налетом лоска. Льняные свободные брюки, качественная майка, тапочки из мягкой коричневой замши, гордая посадка наполовину седой, коротко стриженной головы. Несмотря на снесенные когда-то в квартире стены и ликвидацию почти всех дверей, на безумца он похож не был. Скорее на мужчину, не склонного к долгим преамбулам и излишним политесам. Он коротко кивнул мне: «Собственников трое, моих метров здесь, соответственно, одна треть. Возникнут персональные вопросы, я на кухне». – Вдвоем с кокером они гордо удалились обратно в кухню.
Мы с Тамарой присели в гостиной на диван.
– Какие у вас приоритеты по районам, Тамара? – задала я извечный риелторский вопрос.
– Ой, только не надо: ва-ас, Тама-ара… Не люблю. Тома и на «ты» гораздо лучше.
– Хорошо, Тома.
Из ее путаной, возбужденной речи постепенно вырисовывалось красочное панно:
– У нас с Можжухиным вторые браки. Лёнчик (сын) не от него. А про нее я сразу все поняла (про риелтора Можжухина), с первой минуты. Дарлингу (она продолжала склонять несклоняемое английское слово) я, конечно, доверяю, знаю ее давно. Мне было сказано, вы порядочная; а эта агентская фря церемониться не станет, проедется по нам с Лёнчиком катком. Запихнет в Бескудниково или Бутово. А я коренная, с пяти лет выездные палатки на День космонавтики на Ленинском помню, со сливочной помадкой и цветным драже. В честь Юры проспект каждый год двенадцатого апреля перекрывали. Мы с отцом всегда в первых рядах. Конечно, тут мой дом. Я в соседнем подъезде с рождения, с отцом и матерью в двухкомнатной квартире. И пусть Можжухин с этой фрей на меня не давят. Ни в Бутово, ни в Бескудниково мы с Лёнчиком не поедем.
Дом-каре стоял на пересечении Ленинского и Ломоносовского проспектов, в десяти пеших минутах от метро «Университет». Левое крыло с их угловой квартирой уходило глубоко во двор. Мысленно прикинув цену квартиры, вычтя можжухинскую треть, я понимала: ни Бутово, ни Бескудниково Томе с Лёнчиком не грозят.
Перед уходом я заглянула на кухню. За столом сидел высокий парень со светлыми волосами до плеч, ковырял вилкой остывшие макароны. Под столом лежал кокер, распластав грустную морду на безразмерной ступне парня. Оба были, прямо скажем, вида несчастливого. «Лёнчик», – решила я и сказала в спину роющемуся в холодильнике Можжухину:
– Мы, в общем-то, с Тамарой все обсудили.
– Пришли к чему-нибудь? – мрачно спросил тот, не оглядываясь.
– Более-менее.
– Ну, как вы поняли, я для нее теперь безусловный враг человечества, – Можжухин сел за стол, подав Лёнчику банку с кетчупом, – поэтому вам доверять тоже не могу. Что у нее там за знакомства, я не знаю, у меня свой риелтор, Юлия. Найдете с ней консенсус, разделим полномочия, возражать не стану. Если нет, извините.
На следующий день по договоренности с Можжухиным мы отправились к его риелтору Юлии. Можжухин не мудрствовал. Выбрал агентство по территориальному признаку – у метро «Университет». Юлия руководила одним из тамошних отделов и была вовсе не фрей, а натуральным «железным Феликсом». Начала она сурово (частично перенеся антагонизм с Томой на меня), озвучила цену уже выставленной на продажу квартиры и комиссионные агентства; мы определили причитающуюся Томе с Лёнчиком сумму, максимальные сроки сделки и предстоящую документальную волокиту. Между нами с Юлей забрезжил консенсус. Юля и сама не горела желанием тратить время на препирания с Томой. Меня же всю беседу грела мысль: «Неужели впервые удастся оказаться на вторых ролях? Не слишком напрягаясь, обеспечить квартиру Томе и Лёнчику? Какое редкое счастье!» – С этой надеждой я на прощание протянула Юле руку. Она ответила крепким мужским рукопожатием.
На улице Можжухин проявил неожиданную любезность: «Может, чаю?» Я не отказалась. К району «Университета» и простирающимся вокруг территориям я питаю особую слабость. Когда-то, совсем коротко, я успела поработать в одном из разбросанных по Москве филиалов издательства «Наука», в журнальной редакции Института геохимии и аналитической химии РАН. Институт и по сию пору находится в старинном желтом здании с колоннами на улице Косыгина, 19. [Туда я перешла временно, причину объяснять долго, тем более что вскоре я вернулась в прежний журнал к своей любимой заведующей, в особняк на улицу Обуха (теперь Воронцово поле)]. А в тот короткий, пришедшийся на лето временной отрезок я всякий раз старалась сесть у окошка в 7-м троллейбусе, наслаждаясь маршрутом от метро «Октябрьская» в сторону Воробьевых. Там, на просторах Воробьевых гор, была и есть изумительная липовая аллея. Запах цветущих лип – один из полюбившихся навсегда. Да и люди в редакции были неплохие. И молодость, молодость… Короче, пройтись лишний раз университетскими закоулками мне всегда в удовольствие. И еще мне хотелось повидать Тому. Успокоить, что никто не собирается ее кидать. Я уж точно этого не допущу. Меня накрыло необъяснимое сочувствие к ней.
На сей раз Тома открыла дверь аккуратно причесанная, с предназначенной исключительно мне лучезарной улыбкой. Она как будто просканировала мое желание повидать ее. Мы снова расположились на диване в гостиной (Можжухин отправился заваривать чай, как он выразился, «особо редкой английской породы»). Я всячески старалась придать словам мощную ноту оптимизма. Тома слушала доверчиво, почти восторженно, с ожиданием мгновенного чуда, что по окончании нашего с ней разговора побудило меня к разговору с Можжухиным тет-а-тет на кухне. (Тома от чаепития категорически отказалась.) Почему они с Лёнчиком не лечат ее от зависимости? Нужно же испробовать все возможности. Прекрасный ведь она человек!
На этот раз Можжухина пробило на откровение. «Послушайте, – сказал он, – вы ничего не знаете. Я на нее целое состояние угрохал за последние шесть лет. Ни разу ни в одну клинику на принудительное лечение не сдал, хотя имел тысячу возможностей. Капельницы только на дому. Известно вам, сколько стоит квалифицированный врач, сидящий с ней по полдня, меняющий ей препараты, пока все не прокапает, с ее-то, черт бы их подрал, рвущимися, как папиросная бумага, венами? Минимум пять-шесть препаратов в капельнице. Коктейли самые лучшие, отборные. Медбрат или фельдшер ей не годятся, иначе скандал: руки расковыряли, кровоподтеки оставили, денег на ней сэкономили. Капризная, подозрительная, ампулы требует проверять, только голову от подушки оторвет и язык во рту зашевелится. Случайно осколки от ампул выбросил – снова скандал: скрыл препараты, хочу ее умертвить. Не в деньгах, конечно, дело. Просто все без толку. Лёнька измотался вконец. Конечно, жаль обрекать парня на дальнейшую с ней жизнь. Но мое терпение не безгранично. Так что давайте закроем сентиментальную тему».
Вечером того же дня позвонила Тома. Будто мы знакомы с пеленок, спросила:
– Грязью обливал?
– Нет, был вполне корректен, – ответила я.
– Жа-аловался, знаю. Видела пару раз его Элеонору (новую пассию). Плебейка с пергидрольными волосами. Бухгалтер с его фирмы. Теперь содержит ее домашний колхоз с двумя школьными оглоедами. (Эта фраза – краеугольный камень отношения к Элеоноре – будет в ходу неоднократно.)
Информацию про школьных оглоедов я выслушала молча. Тома, надо отдать ей должное, быстро свернула с темы. Она и в дальнейшем (придя в себя после развода с Можжухиным) удивительным образом чувствовала грань между ценным смысловым ресурсом и пустым перемалыванием чьих-либо костей. Чужие слабости и недостатки подолгу не пережевывала. Могла выразить отношение к кому-либо в одной фразе. Но в какой! Ее способность пускать словесные стрелы в десятку приводила меня в восторг.
Вскоре прилетело известие от Юлии: первая клиентка хочет посмотреть квартиру. Мне, естественно, лучше присутствовать на показе.
Конечно, я приехала. И увидела Виталика. В первую встречу Тома обронила фразу о некоем сыне Можжухина от предыдущего брака, почти безвинно посаженном в тюрьму за хранение и сбыт наркотиков. «Ничего-о, скоро выйдет, во все-ем разберется…» – туманно резюмировала она. Формулировка «почти безвинно» в связи со статьей 228 УК РФ меня впечатлила. Но поскольку Виталик не состоял в собственниках и юридически не мог претендовать на квартирные метры, из моей головы он тут же улетучился. А обычно, если начался в семье судьбоносный тектонический сдвиг, события нарастают подобно снежной лавине. Освобождение Виталика из мест не столь отдаленных состоялось аккурат на днях.
Дверь мне торопливо открыл Можжухин с половником в руке: «Проходите, знакомьтесь там с моим старшим, Юля с мадам еще не прибыли, я занят на кухне».
Мизансцена в гостиной была такова: Тома лицом к стене в полном нокауте вросла в диван. Шелковая малиновая пижама скрутилась на ней, как при отжиме, оголив поясницу, верхнюю часть ягодиц и матово-гладкие, будто наканифоленные, икры. Ниспадающий к полу плед волшебным образом цеплялся краем за выступ ее позвоночника. На ее затылке намечался свежий колтун. То, что она крепко ознаменовала освобождение Виталика, сомнений не вызывало. Я присела на угол дивана. Никто из присутствующих не обратил на меня особого внимания. В пространстве объединенных комнат кроме пребывающей в забытьи Томы было еще два человека. В отсеке не обремененного мебелью кабинета на брошенном на пол поролоновом матрасе сидел, вытянув длиннющие ноги, Лёнчик и со взглядом зомби из-под нависших волос остервенело лупил по клавиатуре вздрагивающего на его коленях ноутбука. Бритый наголо новоявленный Виталик в застиранном костюме