Оксана Даровская – Москва. Квартирная симфония (страница 24)
– Как это понимать, Алексей?! – грозно зашептала она, подойдя к нему со спины, рассмотрев в его левой руке маленький перочинный нож, которым он, судя по всему, вскрыл запертый на замок ящик. Он, не оглядываясь, вздрогнул, ускорил поиск:
– Я должен, мама… я чувствую, скоро умру… должен… не хочу, чтоб они ютились…
– Кому ты должен?! Кто, кто не должен ютиться?! С ума ты сошел! Что ты городишь? – она попыталась задвинуть ящик. – Ты выпил? Дыхни!
– Да не пил я, мама! – отчаянно затряс головой Алексей, извлекая со дна ящика из-под груды бумаг тонкую, отливающую в свете фонарика синим перламутром папку на кнопке. – Не хочу, чтобы Люся со старой матерью и сыном ютились, не хочу.
– Твои действия безрассудны! – Майя Георгиевна попыталась отнять папку. – Только через мой труп!
– Нет, мама, не имеешь права, по закону… я чувствую, скоро умру. – Он был крайне возбужден, как в тот пятничный вечер, когда выдохнул на пороге квартиры на Ленинском в адрес Люси: «Это моя судьба!»
– Алексей, – Майя Георгиевна крепче вцепилась в папку с документом, – с чего ты вдруг умрешь?! Что за безумие? Это же ради тебя, для твоего блага, а ты… так запросто… готов расфурыкать, отдать проститу…
– Мама, ты не знаешь ее!
– Я знаю все! Все! Ты встретишь другую женщину! Интеллигентную, бескорыстную! Потерпи! – она изо всех сил тащила папку на себя.
– Охренели вы, что ли?! Гертруда с Гамлетом… Кончай базар! Спать дайте. – Юра резко перевернулся на живот, натянув одеяло на голову.
В этом ужасающем поединке взял верх Алексей. Майе Георгиевне сделалось плохо с сердцем. По-настоящему. Впервые в жизни. Разжав ладошки, обессиленно выпустив папку, она начала медленно сползать вдоль книжного шкафа к полу. Алексей и мгновенно протрезвевший, вскочивший с кровати Юра подхватили ее под руки, усадили на кровать, подложили ей под спину подушки, вызвали скорую. Скорая по ночной Москве домчалась быстро. Молоденькая фельдшер, измерив давление, вколола дозу аспирина, впихнула Майе Георгиевне под онемевший язык нитроглицерин.
Телефонный звонок от Люси раздался в начале 2010-го.
– Оксана Евгеньевна, Леши больше нет. Умер от сердечного приступа. Оставил мне завещание на квартиру. Майя Георгиевна и бывшая его на меня коршунами налетели. Помогите, посоветуйте, что делать.
– Что я могу посоветовать, Люся? Я не юрист, не адвокат.
Новость о смерти Алексея меня ошарашила. Но участвовать в чужих семейных разборках по прошествии семи лет после сделки совершенно не хотелось. Правда, Люся особо и не настаивала, глубоко вздохнув, попрощалась.
Причинно-следственные связи в моей голове не сходились. Неужели я настолько ошибалась в Люсе? Ведь совсем не была похожа она на душегубку. Других информационных источников, кроме Люсиных слов, не было.
В 2015-м Люся неожиданно позвонила снова, попросила помочь с продажей двухкомнатной квартиры на «Пражской». Ее старенькая мама скончалась.
– Сыну хочу однокомнатную купить, а остальные деньги на дом в Большой Коше пойдут, стеклопакеты нужно поставить, подремонтировать кое-что.
Не сразу, но я согласилась. Хотя лет семь как отошла от риелторских дел. Нужна была зимняя резина на машину, а с деньгами на тот момент было не очень. Да и не совсем посторонний человек Люся.
Мы идем с Люсей в МФЦ Чертанова Центрального заказывать выписку из Единого реестра для продажи квартиры.
– Как же так, Люся? – задаю я возникший еще пять лет назад вопрос. – Вроде здоровый, крепкий был человек Леша, непьющий. И возраст смешной, по моим подсчетам, в две тысячи десятом ему было всего сорок семь.
– Не успело исполниться, он же майский. Его убили. Я вам тогда по телефону говорить ни за что не хотела. Да и вообще не хотела говорить. Сердечный приступ выдумала. Ну раз уж… Когда наш проектный институт загнулся, мы оба остались без работы. Жили в основном в Большой Коше. Квартиру его сдавали. А под Новый год, на мое 50-летие, он мне преподнес подарок. Я, конечно, была шокирована, обалдела просто. Ведь никаким намеком себя заранее не выдал, сюрприз хотел сделать. Только когда вручил завещание, рассказал, как с Майей Георгиевной за документы боролся. В деталях рассказал. Еле выцарапал. Удивительно, как он смерть свою предчувствовал. Втайне от меня съездил к нотариусу, все оформил. А убийство без меня случилась. На следующее утро после дня рождения я поехала в Москву; мама тяжело заболела, обязательно нужно было ехать. В доме оставалось спиртное. Пришел сосед, попросил дать ему выпить, Леша, конечно, дал. Соседу, скорее всего, показалось мало, завязалась у них с Лешей потасовка – теперь уже никто не скажет, из-за чего точно, – и он Лешу пырнул ножом. В живот пырнул и сбежал от дикого страха. Вы же знаете, Леша миролюбивый был человек, драку спровоцировать никак не мог. Умер от потери крови, за несколько часов просто истек кровью. Его можно было спасти, если бы кто-то оказался рядом. Правда, сосед далеко не убежал, в полицию пришел сам, когда протрезвел. Дали восемь лет, якобы он не до конца осознавал свои действия. Но человека-то не вернешь. А Майя Георгиевна на похоронах слезинки не проронила, стояла серым камнем, хотя Лешу больше всех обожала. Бывшая его с дочерью тоже присутствовали. На следующий день после похорон заявление в суд на меня подали о неправомерности завещания. Майя Георгиевна встала на их сторону. Они же наследники первой очереди: старая мать и несовершеннолетняя дочь. А я так, сбоку припека. Лешиной дочери чуть-чуть оставалось до восемнадцати, поэтому торопились. Сколько они из меня крови выпили, сколько грязи вылили. В Лешиной смерти обвинили, будто я специально все подстроила. Судебное разбирательство с ними длилось два года. Когда осточертело на бесконечные заседания ходить, мировое соглашение с ними подписала. Квартиру отняли, пожертвовали дом в Коше, московский гараж и старенькую «Ниву».
– Да, Люся, какая страшная, нелепая смерть.
Некоторое время мы идем молча.
– А как Юра, не знаешь?
– Почему, знаю. Юра через два года после убийства Алеши повесился. Судебное разбирательство как раз со мной только-только закончилось. Майя Георгиевна в петле в их квартире на Марии Ульяновой его нашла. Володю с женой вызывала из петли его вынимать. Потом уже полицию. Меня зачем-то на похороны Юры позвала. Прониклась ко мне, что ли. До этого думала, я воевать за Лешину квартиру до посинения буду. На мое благородство не рассчитывала. А у самой на похоронах снова ни слезинки. Страшное дело. Мне кажется, она не женщина, вообще не человек, инопланетянин какой-то. В роду у них, Алеша рассказывал, несколько мужчин в разных поколениях покончили с собой. Ранимые, тонкие были, чувствительней женщин. Один из прадедов в психбольнице повесился, от неразделенной любви к замужней графине из соседнего поместья двинулся рассудком.
«Была у милой коса честью-безгрешностью…» – вспоминается мне Юрин голос. И на меня накатывает чувство инфернальной тоски.
– А Володя? – спрашиваю я, хоть как-то разбавить тоску.
– Про него не знаю. Жив, наверное. Помню, идем по улице – Леша, я, наша собака Милка и Володя, – гуляли иногда все вместе, жили-то рядом, – заметит на асфальте пуговицу, обязательно подберет: «На ширинку пригодится». А ведь была у него однажды мотоциклистка. Ему тогда совсем башню снесло. Чуть с женой из-за нее не развелся. Видела ее пару раз: длинноногая, тощая, под мальчишку стриженная. Рассекали вдвоем по городу в шлемах на бешеных скоростях. Две пары брюк тогда на заднице истер до дыр. Кожаные заплатки, он же бережливый, нашивал, как у макаки. Майя Георгиевна в шоке была. Да ее самой наверняка уже нет.
– Да-а, досталось ей, двух сыновей похоронить… Ты одна в Большой Коше живешь?
– Почему одна? Я без мужчины долго не могу. Без мужчины разве с хозяйством справишься? На пенсию вышла, переехала в Кошу на ПМЖ. Московскую регистрацию, конечно, сохраняю. Новый мой, гражданский, очень рукастый. У нас и куры-несушки с молодым задиристым петушком есть. Хлопот много, зато с утра до вечера на воздухе. – Люся на ходу достает сигареты, закуривает. – Представляете, у меня в Коше даже бронхиальная астма прошла, а раньше ставили диагноз.
Дальше мы снова идем молча. Она курит, глубоко затягиваясь. Боковым зрением подмечаю морщинки вокруг Люсиных глаз и думаю о быстротечности времени. Перед входом в МФЦ Люся останавливается, поднимает на меня светло-голубые глаза, смотрит прямо и открыто, как тогда, при первой встрече в квартире на Ленинском:
– А Леша ведь на меня надышаться не мог, пылинки сдувал. Самый светлый из них был.
– Я помню, Люся.
Судьба среднего Володи теряется в закоулках времени…
Глава III
ИНТЕРМЕЦЦО, или Мать и дочь
И снова начало 2000-х. Агентство на Таганской улице.
Многие клиенты стремятся излить мне семейные тайны. Виной тому моя способность неформально слушать и неумение устраняться, делегируя полномочия. Исправляю косяки и подчищаю хвосты я не только за такими, как Сева. За почти год работы в агентстве тенденция обозначается четко. Не то чтобы я специально принимаю на работу недоумков, оттеняя тем самым свои таланты. Возможно, сказывается опыт 90-х, когда одинокой рысью я носилась по злачным закоулкам Москвы, расселяя коммуналки из четырех, пяти, а то и шести семей, возвращалась домой на бесчувственных ногах, отпускала дочкину няню и засыпала за столом с недопитым чаем, зато с чувством тотального контроля над ситуацией. Привет тебе, друг (или враг?) перфекционизм. Согласна, лозунг «Хочешь сделать хорошо – сделай сам» категорически не подходит руководителю даже небольшого звена. Руководи – подчиняя, подчиняй – требуя, требуй – манипулируя. Но натуру, как и родителей, не выбирают.