Оксана Даровская – Москва. Квартирная симфония (страница 14)
В небольшом тазике на плите он помешивал закипающее клубничное варенье, тщательно собирая обильную розовую пену. Он частенько подвергал термической обработке привезенные из Бондарей от сестры прошлогодние запасы в закатанных банках, предварительно снимая с поверхностей плесневые пленки.
– Да что вы? – искренне удивилась я. – И что же делать, Митрофан Кузьмич?
– А ты мышеловку-то прокипяти. Потом уж сыр закладывай.
Смекалка Митрофана Кузьмича сомнений во мне не вызвала. Налив в старенькую, запланированную на выброс алюминиевую кастрюльку воды, я поставила мышеловку на включенную конфорку. Мне кто-то позвонил, я отправилась к себе поговорить. Через некоторое время раздался грандиозный стук в дверь. Проводивший много времени на кухне Митрофан Кузьмич таким образом нередко оповещал меня, что закипел чайник. В дни особой любезности он даже мог с тем же оглушительным стуком доставить дымящийся чайник в мою гостиную. На этот раз посыл был иной: «Мышеловку-то собираешься с огня сымать? Бурлить там вовсю». Я побежала на кухню. Мышеловка не просто бурлила, она сварилась вкрутую. Пластик расплавился, закрепленная Валерой особым образом пружина лопнула и негодующе колыхалась над остатками воды. Не пострадал лишь металлический рычаг, безучастно погрузившийся на дно. Купить новую мышеловку не составляло труда, но воссоздать по образу и подобию прежней – вряд ли.
Пришлось признаться Татьяне:
– Таня, давай куплю вам новую, вместе с пружиной отдам. Валера наверняка сможет сварганить…
– Ладно, – отмахнулась Татьяна, – не парься. Пружину себе на память оставь. Будем надеяться, у тебя последняя особь. Тогда Валера, возможно, про потерю не вспомнит и не спросит с тебя.
– А если не последняя?
– Я не Моисей предрекать. Только, уж будь любезна, отрави эту проныру чем-нибудь, раз ее химикаты не берут, которыми специалисты по всему дому травят.
Тут действительно ничего не оставалось, кроме как найти уникальный препарат. Им меня снабдили знакомые, в загородном доме которых периодически заводились мыши. Средство было отрекомендовано как беспроигрышный быстродействующий эксклюзивный яд. Ярко-зеленые горошины были рассыпаны вдоль плинтусов, а также по всем углам гостиной (на спальню моя рука не поднялась). Прошло несколько дней, количество горошин уменьшалось, но прибавлялись катышки иной конфигурации, похожие на длинный рис. Мышь гадила ярко-зелеными зернами и не думала отдавать концы. Я дивилась ее луженому желудку. Но однажды зернышки прибавляться перестали. Я искала окочурившуюся мышь в самых укромных местах. Искала долго. Не оставалось ни одного не обследованного мной квадрата, кроме крышки шкафа в спальне. Обнаружив труп мыши на шкафу, я окончательно поняла: пора расселяться.
И вот по длинному коммунальному коридору на кухню стянулись жильцы. Вместе со мной восемь человек…
Заручившись репликой Бины Исааковны: «Что ж, попробуйте, Оксана», я нашла на Пречистенке (недавно ей вернули старое имя, а мне нравилась и Кропоткинская) вывеску «Агентство недвижимости “Перспективная инициатива”». Название обнадеживало. Беспрепятственно оказавшись в подъезде (домофонный бум столицу еще не охватил), по начертанным мелом на стенах веселым стрелкам я поднялась на второй этаж. «Перспективная инициатива» занимала комнату в длинном узком коридоре со множеством однотипных дверей. Дверь в агентство, единственная на этаже, была приоткрыта; я заглянула туда. Увидела три обшарпанных стула и письменный стол, бо́льшую часть которого оккупировал невиданный по тем временам многоярусный бежевый зверь с буквами
С момента знакомства с Аллой Дмитриевной меня не покидал вопрос, откуда из советских недр повыскакивали столь могучие в коммерческом отношении женщины. Женщины-кариатиды, женщины-титаниды, женщины, не побоюсь этого слова, Гераклы. Тогда как поголовное большинство наших сограждан привыкли к полной безынициативности, к плохонькой, но все же социальной защите, к тому, что большинство насущных, в том числе жилищных, вопросов за них решает государство. Куда же подевались вы, осторожно-вкрадчивые, напоминавшие тихих клерков захолустных бухгалтерских контор, теневые квартирные маклеры застойных времен? (Я хорошо помнила одного такого из детства.)
«Приду к вам завтра после шести вечера. Предупреди всех, чтоб были дома», – припечатала сургучом финал нашего разговора Алла Дмитриевна.
Назавтра к шести вечера все мы были дома. Без тени брезгливости осмотрев места общего пользования, заглянув на скорую руку в комнаты ко всем жильцам, мгновенно все смекнув и прикинув (а именно беспрецедентную стоимость 200-метровой квартиры и маячившие лично ей дивиденды), Алла Дмитриевна пообещала вернуться завтра. На следующий день ее прическа была не столь высока, тело покрывали более женственные одежды, голос приобрел оттенок доброжелательности, в руках был блокнот с игривым одуванчиком на обложке. Она обстоятельно побеседовала с каждым за закрытыми дверями, законспектировала необходимые ей детали и убедила всех плотно держать персональные требования за зубами. Ко мне она пришла в последнюю очередь. Мыском ботинка откинув края паласа, Алла Дмитриевна проверила на прочность выложенные большими лепестками дубовые паркетины, осталась, судя по выражению лица, довольна и тут же сказала, что меня ждет однокомнатная квартира.
– Э-э нет, – возразила я, – двадцать пять метров жилой площади, и мы прописаны вдвоем с дочерью.
– Вы с ней однополые, вам дополнительные метры не положены, – она невозмутимо пожала плечами.
– Вы это серьезно, Алла Дмитриевна? Однополые не однополые, а в однокомнатную квартиру мы с ребенком не поедем. Где вы встречали однокомнатные с комнатами в двадцать пять метров? И потом, мне дополнительные метры за инициативу полагаются, не находите?
Тут, несколько удивившись, Алла Дмитриевна открыла было рот, но я ее опередила:
– Кстати, кто собирается выкупать нашу квартиру? Если не секрет, конечно.
– Ладно, тебе скажу. Пожилой парижский адвокат-эмигрант – в память о предках. Заявку на квартиру оставил. Давно момента ждал. У него в этом доме пращуры-юристы жили. Так что ты как в воду глядела, по адресу пришла.
– Ну вот пусть и раскошелится в память о предках.
– Смотрю, ты девка не промах. Прикину насчет тебя с твоим чадом, – уклончиво ответила Алла Дмитриевна.
Из чего я сделала вывод, что мне нужно держать стойку.
Соседи расцвели, но одновременно обособились друг от друга. Каждый молча колдовал над кастрюлей или разделочной доской у своего кухонного стола, лелея персональную мечту. Началась горячая страда демонстрации квартир. После просмотров все возвращались целеустремленно-сосредоточенными и упорно продолжавшими молчать.
Двое ставленников Аллы Дмитриевны – стриженных под бокс молодых людей в черных куртках из свиной кожи и рыночных джинсах-пирамидах – показали мне двухкомнатную квартиру в новостройке района Раменки. Шестнадцатиэтажный панельный дом торчал, как одинокий зуб, в чистом поле. Станцией метро там еще не пахло. Пока у окна пустой гулкой кухни на четырнадцатом этаже я проваливалась в пессимизм от окружающего пейзажа, тот, что был несколько покоммуникабельней, решил меня приободрить: «Планируется обширная застройка: жилые дома, магазины, детские сады, школы, поликлиника, все такое прочее». На что я мрачно промолчала.
Сурово велев мне подумать до завтра, они остались в квартире ждать еще кого-то. Подозреваю, я была у них не единственной претенденткой на двухкомнатное жилье. Весьма предприимчивых юношей Алла Дмитриевна выбрала себе под стать.
Бредя по пустырю к автобусной остановке, я второй раз в жизни испытала на себе издевательство ветра (первый эпизод случился со мной на родильном столе). И на сей раз ветер глумился надо мной, рвал с плеч весенний плащ, Соловьем-разбойником завывал мне в уши. Но была в этом ветряном беспределе и позитивная сторона. Ветер надул мне в уши песнь о бесприютной жизни в безликих панельных микрорайонах, навсегда отвратив меня от любых новостроек.
Сон мой в ночь после просмотра был тревожен. Мне снились, что я застряла в лифте новостройки, судорожно жала на кнопку вызова диспетчера, металлический голос твердил: «Проект закрыт…» Ломая ногти, неимоверным усилием я разжала двери лифта, выкарабкалась из узкой коробки, разбила ботинком окно лестничной клетки и вылетела вон – в буквальном смысле – прочь от пустыря. Полет мой проходил над начинающими трепетно зеленеть насаждениями, над хаотично утыканными антеннами крышами домов в сторону Новодевичьего монастыря, где у его стен я опустилась на грешную землю, облегченно выдохнула и перекрестилась на золоченые купола.