Оксана Барских – После развода. Верну тебя, жена (страница 35)
— И что же? — с нескрываемым интересом спрашиваю.
— То, что ты не можешь быть плохой матерью. Да, ты многого не знаешь именно из-за неопытности. Но у кого есть этот опыт в первый раз? — он растягивает на лице тёплую улыбку. — Но подожди, через пару месяцев сама будешь раздавать советы новоиспечённым мамочкам на женском форуме о том, как и что правильно делать для ребёнка.
Я улыбнулась. Эти тёплые слова… Они были так мне нужны. Я сама не осознавала, как такие вещи важны. Простые слова, которые воодушевляют, заставляют не сдаваться. И я чувствую теплоту, разваливающуюся в груди.
— Спасибо, — шепчу я.
Мы снова замолкаем, и я думаю: «Может быть, это не так страшно?». Всё ведь уже позади, в прошлом… Может быть, мы сможем разговаривать и…
В следующие дни я начинаю замечать изменения в Вадиме. Попривыкла к бесконечному материнству и наконец хоть чуточку, но могу отвлечься от этого в своих мыслях и смотреть на окружающий мир по новому.
Вадим не повышает голос. Никогда. Даже когда Артём плачет часами, и мы оба на грани нервного срыва, он остаётся спокойным. Не срывается. Не кричит.
Он не контролирует. Не проверяет, правильно ли я делаю, не навязывает свои методы. Просто спрашивает: “Нужна помощь?” И если я говорю “нет” — отходит. Без обид. Без попыток настоять.
Он спрашивает разрешения. “Можно я возьму Артёма на руки?” “Можно я останусь ещё немного?” “Можно я приготовлю ужин?”
Каждый раз — вопрос. Не утверждение. Не требование.
И это… Это непривычно. Но приятно.
Я начинаю чувствовать, что дышу свободнее. Что могу расслабиться чуть-чуть. Что он не нарушит мои границы, если я их обозначила.
И это странное, хрупкое чувство безопасности начинает возвращаться. Медленно. Осторожно. Как животное, которое боится, но всё же подходит ближе к своему обидчику, который когда-то ударил его и потерял доверие…
Однажды вечером, когда Артём спит, а я сижу на кухне с чашкой чая, Вадим говорит:
— Я хочу, чтобы ты знала. Про Ольгу.
Я поднимаю на него взгляд, и сердце сжимается. Я не хочу слышать про неё. Не хочу вспоминать.
Вадим смотрит мне в глаза и продолжает:
— Я обратился к юристу. Оформил запретительный ордер. Оля теперь не может приближаться ко мне, к тебе, к Артёму ближе, чем на сто метров. Так что, если она попытается докучать нам, отправится в места не столь отдалённые.
Он замолкает, смотрит на меня. Проходит несколько секунд. Я обдумываю его слова.
— Это точка, Настя. Она больше не существует для меня. Совсем. Навсегда. А ты… Я обещаю, что никогда в жизни ты о ней больше не услышишь. Это последний раз.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то переворачивается.
Точка. Окончательная. Бесповоротная.
И вдруг я понимаю, что чувствую что-то. Что-то, чего не ожидала.
Ревность. И это меня очень путает…
Но ревность не к Ольге сейчас. А к тому, что было. К тому, что он делил с ней что-то, чего не должен был делить ни с кем, кроме меня. К прошлому.
И это странно. Потому что я думала, что всё, что я чувствую к нему — это злость и боль. А оказывается, есть и это. Ревность. Обида. Желание, чтобы ничего этого не было. Чтобы он был моим?
Сама проверить не могу, что думаю об этом…
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Я ревную. Боже, я ревную к прошлому. Это значит, что я всё ещё чувствую что-то к нему?
Я не знаю. И это пугает.
— Спасибо, — говорю я наконец. — За то, что сказал.
Не хотела, чтобы он понял, о чем я думаю, поэтому отвечаю сухо и отвожу взгляд.
Он кивает.
Вечер проходит тихо. Артём спит, я сижу на диване с книгой. Вадим на кухне, моет посуду — не потому что я просила, просто делает.
И вдруг я понимаю, что не хочу, чтобы он уходил прямо сейчас.
Не потому, что нужна помощь. А просто… Просто не хочу оставаться одна. Просто потому что не чувствую к нему неприязни.
Он выходит из кухни, вытирает руки полотенцем и говорит:
— Я пойду. Если что — звони.
Он идёт к двери, надевает куртку, и я вдруг слышу свой голос:
— Останься ещё на десять минут.
Он замирает, оборачивается, смотрит на меня с удивлением.
— Правда?
Я киваю, не глядя на него.
— Правда. Просто посиди с нами ещё немного, если ты не торопишься… — говорю я, а сама чувствую, как мои щёки краснеют и горят.
— Конечно я никуда не спешу, — отвечает он, расплываясь в тёплой улыбке.
Вадим садится в кресло напротив меня.
Мы сидим молча, и тишина не давит. Она тёплая. Почти уютная.
Через десять минут я не прошу его уйти. И он не уходит…
Когда часы показывают одиннадцать вечера, Вадим встаёт.
— Мне правда пора, — говорит он тихо. — Ты устала. Тебе нужно спать. А оставаться ночевать я не могу, сама знаешь. Ты создала эти правила.
Я киваю. Он совершенно прав. Он не пренебрегает моими правилами и придерживается их. Уважает мои слова, как я и просила.
Он идёт к двери, надевает куртку, но вдруг останавливается. Лезет в карман и достаёт что-то. Возвращается и кладёт на стол маленькую коробочку.
Я смотрю на неё, и сердце замирает.
— Это… — начинаю я, но голос застревает в горле.
— Твоё кольцо, — говорит он тихо. — Я хранил его.
Тогда ещё до суда и развода я оставила ему кольцо, сказала, что мне не нужно упоминание о нём. А он сохранил…
— Когда будешь готова. Если будешь готова. Оно твоё. Всегда было твоим. А я… Буду рад, если ты снова его наденешь.
Он разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа.
Я сижу, глядя на коробочку, и чувствую, как внутри всё переворачивается.
Он не давит. Не просит. Не торопит.
Просто оставляет дверь открытой.
И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь войти в неё.
Я беру коробочку, открываю её медленно. Внутри — моё обручальное кольцо. Оно блестит в свете лампы, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам.
Когда будешь готова. Если будешь готова.
Я закрываю коробочку и прижимаю её к груди и плачу. Тихо. Впервые за долгое время — не от боли, а от чего-то другого. От того, в чем боюсь сама себе признаться…