Оксана Барских – После развода. Верну тебя, жена (страница 34)

— Понял.

— Ответственность показывай делом, — заканчиваю я, и это самое важное. Самое главное. — Не словами. Не обещаниями. Делом. Каждый день. Каждым своим действием. Ты хочешь доказать, что изменился — доказывай. Не говори мне, что ты ходишь к психологу — просто ходи. Не говори, что ты пытаешься стать лучше — просто стань. Потому что слова… Слова я больше не могу слушать. Слова ничего не значат. Только дела. Я сама буду видеть, что ты изменился, если ты действительно это сделал.

Вадим смотрит на меня, и я вижу, как он кивает медленно, серьёзно, будто запоминает каждое моё слово.

— Это всё, что я могу сделать и я буду делать это, — соглашается Вадим.

Я смотрю на него, и внутри что-то словно колышется. Что-то маленькое, хрупкое, похожее на надежду, но я боюсь дотронуться до него, боюсь, что оно разобьётся.

Он не пытается спорить. Не пытается оправдаться. Не пытается сказать, что я требую слишком многого. Просто принимает.

И это… Это неожиданно.

— Я не обещаю, что прощу тебя, — говорю я тихо, глядя ему в глаза, и каждое слово даётся мне с трудом. — Не обещаю, что мы когда-нибудь будем вместе снова. Может быть, этого не случится никогда. Может быть, я никогда не смогу тебе доверять. Может быть, я никогда не смогу забыть. И ты должен это понимать. Это не игра. Это не “давай попробуем ещё раз”. Это просто… Просто шанс. Наверняка, последний.

Вадим кивает, и на его губах появляется печальная, почти болезненная улыбка.

— Я знаю, — говорит он, и голос его звучит устало, но в нём нет обиды. Только понимание. — И я не жду этого. Не требую. Не надеюсь даже. Просто… Просто хочу быть рядом. Быть достойным отцом для Артёма. Быть тем, на кого ты сможешь положиться, если понадобится. Быть человеком, который не подведёт тебя снова. Быть тем, кем я должен был быть намного намного раньше…

Я смотрю на него долго, и внутри борются противоречивые чувства — злость и благодарность, недоверие и робкая надежда, боль и странное, пугающее облегчение.

Может быть, он действительно пытается измениться. Может быть, это не игра. Может быть, он действительно понял, что потерял.

Но достаточно ли этого? Я не знаю. И не узнаю, пока не увижу. Пока не пройдёт время. Пока он не докажет делом, а не словами.

— Хорошо, — говорю я наконец, и голос звучит устало, опустошённо. — Посмотрим.

Вадим выдыхает, будто сбросил огромную тяжесть с плеч. На его лице растягивается оптимистичная улыбка, а встаю и ухожу в детскую, к Артёму. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, закрывая глаза.

Внутри всё дрожит. Всё болит. Но есть и что-то ещё. Маленькая, хрупкая надежда, что, может быть, он действительно изменится. Что, может быть, я не зря даю ему этот шанс.

«Шанс — это не прощение», — думаю я, глядя на спящего ангелочка Артёма, мирно сопящего в своей кроватке. — «Это просто шанс. А что ты с ним сделаешь, Вадим, покажет время».

Глава 36

Первая прогулка с коляской случается через неделю после выписки из клиники.

Я не планировала это. Но Артёму нужен свежий воздух, а на улице — первый по-настоящему тёплый весенний день. Упускать такую возможность, несмотря на то, что Вадим был дома, я не хочу.

Солнце светит так ярко, что больно смотреть, снег почти растаял, и воздух пахнет оттепелью и чем-то новым, пробуждающимся.

Вадим приходит утром, как обычно. Приносит продукты, спрашивает, как спал Артём, нужно ли что-то ещё. Я отвечаю односложно, привычно держу дистанцию.

Но когда я начинаю одевать сына для прогулки, Вадим смотрит на меня и спрашивает осторожно:

— Можно мне пойти с вами?

Я замираю, держа в руках тёплый комбинезон, и смотрю на него. Внутри всё сжимается — автоматическое желание отказать, сказать “нет”, защитить своё пространство.

Но я вижу его глаза. В них нет давления. Нет требования. Только тихая просьба.

И я вспоминаю свои же слова: «Ответственность делом. Каждый день». Он просит. Не требует. Не настаивает. Старается быть хорошим отцом и каждую свободную минуту проводить с сыном. Я не хочу ему запрещать этого…

— Хорошо, — говорю я наконец, и голос звучит неуверенно. — Идём.

Мы идём по парку рядом с домом. Я веду коляску, Вадим идёт чуть сзади, держит руки в карманах. Между нами — расстояние. Физическое и эмоциональное.

Неловкость висит в воздухе, как туман. Я не знаю, о чём говорить. Не знаю, нужно ли вообще говорить. Вадим молчит, и я чувствую его напряжение — будто он боится сказать что-то не то, разрушить этот хрупкий момент.

Артём спит в коляске, укрытый пледом, и я время от времени заглядываю под капюшон, проверяя, не раскрылся ли он, не холодно ли ему.

— Хорошая погода, — говорит Вадим наконец, и голос его звучит неестественно.

— Да, — отвечаю я коротко.

Пауза.

Ещё одна пауза. Ещё одна попытка.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Я слышу, как он вздыхает тихо, и чувствую укол вины. Он пытается. Пытается наладить контакт, завести разговор. А я закрываюсь, отвечаю односложно, не иду навстречу.

Через несколько секунд Вадим вдруг останавливается и говорит осторожно:

— Настя, можно я… — он делает паузу, и я вижу, как он смотрит на коляску. — Можно я поведу её? Коляску. Немного.

Я замираю, инстинктивно сжимая ручку коляски сильнее. Внутри всё напрягается.

Но потом я смотрю на него, на его осторожное, почти виноватое выражение лица, и понимаю: он же отец. Такой же родитель, с такими же правами на него, как и у меня. Он имеет право.

— Хорошо, — говорю я наконец и отпускаю ручку.

Вадим берётся за коляску, и я вижу, как его лицо светлеет — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но я замечаю.

— Только осторожнее, — добавляю я быстро, не в силах удержаться. — Если наедешь на бордюр или камень, коляска резко остановится и тряхнёт ребёнка. Поэтому аккуратнее. Объезжай всё.

— Понял, — кивает он серьёзно, будто я даю ему инструкцию по управлению самолётом и в моменте это вызывает у меня внутреннюю усмешку.

Мы продолжаем идти, и я вдруг замечаю, что я нахожусь ближе. Ближе к нему, чем минуту назад.

Когда я вела коляску, между нами было расстояние — он шёл сзади, я впереди. А сейчас мы идём рядом, почти вплотную, и я понимаю, что это произошло инстинктивно.

Я хочу быть ближе к коляске. К Артёму.

А становлюсь, тем самым, ближе к Вадиму.

Я отхожу чуть в сторону, пытаясь восстановить дистанцию, но через несколько шагов снова оказываюсь рядом. Снова близко.

Вадим, кажется, ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает. Просто ведёт коляску аккуратно, объезжая каждую неровность, каждый камешек, как будто это самая важная миссия в его жизни.

А я смотрю на него краем глаза и думаю: «Может быть, я начинаю оттаивать?».

Мы доходим до скамейки у пруда, и я останавливаюсь, беру коляску, ставлю её на тормоз и сажусь на скамейку. Вадим садится рядом — не вплотную, на расстоянии, уважая границы.

Мы сидим молча, смотрим на воду, на уток, которые плавают у берега, на детей, играющих неподалёку. И тишина уже не кажется такой давящей. Она становится… спокойной.

— Настя, — говорит Вадим, — Можно я спрошу? Ты не обязана отвечать, если не хочешь.

Я оборачиваюсь, смотрю на него с интересом.

— Спрашивай.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и я вижу, как он смотрит на меня внимательно, изучающе. — Не физически. Внутри. Как ты?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я даже не знаю, что ответить.

А Вадим ждёт ответа. Не формального “всё хорошо”, а настоящего. Это видно по его взгляду.

Я молчу долго, подбирая слова.

— Устала, — говорю я наконец честно. — Очень устала. Физически. Эмоционально. Не высыпаюсь. Боюсь, что что-то сделаю не так с Артёмом. Боюсь, что недостаточно хорошая мать. Боюсь… Многого.

Вадим слушает, не перебивая, и кивает.

— Ты справляешься, — говорит он тихо. — Ты удивительная мать, Настя. Артёму повезло с тобой. Я вижу со стороны, что ты отдаёшься материнству полностью, до последней капли. И знаешь что это значит?