Оксана Барских – После развода. Верну тебя, жена (страница 30)

— Охрана! Уберите эту девушку отсюда! Пока я не убил её! — рычит Вадим.

Я слышу, как приближаются тяжёлые шаги, потом крики Ольги, её истеричные вопли, которые постепенно затихают, удаляясь по коридору.

Дверь открывается, и Вадим заходит внутрь. Лицо его бледное, губы сжаты в тонкую линию. Он закрывает за собой дверь и прислоняется к ней, закрывая глаза.

— Прости, — говорит он тихо. — Прости за этот цирк.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Он защищал нас. Меня и Артёма. Не себя. Не свою репутацию. Нас.

“Поздно ты спохватился защищать нас, Вадим”, — думаю я, глядя на него. Но впервые за долгое время я не ненавижу его так яростно. Впервые я чувствую что-то другое…

Глава 33

Когда я возвращаюсь домой с Артёмом на руках, первое, что вижу, — детская.

Она готова. Полностью.

Я замираю на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Комната залита мягким дневным светом, который струится сквозь полупрозрачные шторы. Стены выкрашены в нежный бежевый цвет — тёплый, успокаивающий, именно такой, какой я себе представляла, когда ещё только мечтала о детской для нашего малыша.

У окна стоит кроватка. Белая, с резными бортиками, застеленная белоснежным бельём с вышитыми облачками. Рядом — комод с пеленальным столиком, на котором аккуратно разложены все необходимые мелочи: крем под подгузник, влажные салфетки, присыпка. На полках вдоль стены — мягкие игрушки, детские книжки с яркими обложками, стопки пелёнок, сложенные с педантичной аккуратностью.

Всё на своих местах. Всё продумано до мелочей.

Я стою и смотрю на всё это, и внутри что-то больно сжимается, будто кто-то сдавливает моё сердце в кулаке.

Это не показуха. Это забота Вадима. Настоящая забота.

Я вспоминаю, как Вадим возился с ремонтом, как я злилась на него, считая, что он пытается откупиться, загладить вину подарками и красивыми жестами. Я думала, что он делает это для себя, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы убедить себя, что он хороший отец и хороший муж.

Но сейчас, глядя на эту комнату, я понимаю, что ошибалась. Он делал это для нас. Для меня и для Артёма.

Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их, не желая показывать слабость. Артём тихо сопит у меня на руках, тёплый и такой беззащитный, и я прижимаю его крепче к груди.

Вадим стоит позади меня. Я чувствую его присутствие, слышу его дыхание, но он молчит. Не пытается ничего говорить, не ждёт благодарности, не требует признания.

Просто стоит. И это… Это правильно.

Я поворачиваюсь к нему медленно, встречаюсь с его взглядом и вижу в его глазах осторожную надежду. Он боится сказать что-то не то, боится разрушить этот хрупкий момент.

Я благодарно слегка улыбаюсь ему и он всё понимает без слов. Любезно кивает, растянув уголки губ в еле заметную улыбку.

Мы идём на кухню, и я укладываю Артёма в переноску, которую ставлю на стол рядом с собой. Сажусь напротив Вадима и смотрю на него долго, собираясь с мыслями.

Внутри всё кипит — злость, обида, боль, усталость. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас. Мне нужно быть холодной и рациональной. Ради Артёма. Ради моего сыночка.

— Я не прощаю тебя, — начинаю я сразу, без предисловий, и вижу, как он возмущённо нахмуривается, будто я ударила его. — И не знаю, прощу ли когда-нибудь. Может быть, не прощу никогда. Но ты — отец Артёма. И я не буду лишать его отца только потому, что ты разрушил нашу семью. Сын не должен расти без отца.

Вадим слушает молча, не перебивая, и я вижу, как его челюсть напрягается, как он сжимает руки в кулаки на коленях, но он не возражает.

— Будут правила, — продолжаю я твёрже. — Чёткие правила. Расписание посещений. Ты приходишь, когда я разрешу. Никаких неожиданных визитов. Никаких ночёвок. Никаких попыток остаться подольше, найти повод задержаться. Никаких “Настен” или попыток вернуть то, что было между нами. Это в прошлом. Навсегда.

Я замолкаю, ожидая возражений, готовясь к спору, к его попыткам выторговать себе больше времени, больше близости, больше шансов. Но Вадим просто кивает.

— Хорошо, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни следа протеста. — Я принимаю все твои условия. Все до одного.

Я смотрю на него, прищуриваясь, ища подвох. Но его лицо спокойно. Серьёзно. В глазах — искренность, которую я не видела уже так давно.

Он не торгуется. Не пытается выторговать себе поблажки. Не пытается манипулировать или давить на жалость. Просто принимает мои условия. Показывает мне, что Артём важен для него. А может, хочет показать, что и я тоже важна и в кой то веке он начал меня слушать, а главное — слышать.

Внутри что-то дрогнуло, но я быстро гашу это чувство. Нельзя расслабляться. Нельзя снова верить ему так легко.

— Спасибо, — говорю я наконец и выдыхаю медленно, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. — За понимание.

— Не за что, — отвечает он, и голос его звучит устало. — Я сам во всём виноват. И я это знаю. Знаю лучше, чем кто-либо. Поэтому нет смысла спорить…

Мы сидим в тишине, и я смотрю на Артёма, который спит в переноске, даже не подозревая, какие сложные отношения связывают его родителей.

И я думаю: «Может быть, так будет лучше. Для всех нас».

Следующие дни проходят в рутине. Быть матерью только только родившегося малыша — дико тяжёлая ноша. Я и представить не могу, каково приходится матерям одиночкам, которые находятся в каком-нибудь кризисном центре, полном таких же женщин, кому не повезло в жизни. Каково им там? У меня есть квартира, какие-никакие деньги, помощь бывшего мужа.

Я недооценила его рвение помогать мне. Первые дни всё делала сама, а затем поняла, что не вывожу. Попросила помочь, иначе сорвусь и уйду в послеродовую депрессию.

Когда пришёл Вадим, я по-настоящему оценила его помощь в такой тяжёлый для меня момент.

Он приходит каждый день. Рано утром, когда я ещё сонная, или вечером, когда я уже на грани нервного срыва от усталости. Он не звонит в дверь долго, не ломится, не требует пустить его. Звонит один раз и ждёт. Ждёт, когда я дойду до двери и открою ему. Желает доброго утра, приносит каждый день что-то нужное: подгузники, смесь, лекарства из аптеки, детское мыло, которое у меня закончилось, вещи, которые я не предусмотрела купить до появления Артёма. Иногда — еду для меня. Контейнеры с супом, фруктами, готовыми блюдами, которые можно просто разогреть.

Кроме того, раз в несколько дней он готовит сам. Говорит, что домашняя еда лучше восстанавливает силы. А я искренне не понимаю, где и как он научился готовить так быстро и так вкусно. Ведь в нашем браке он не приготовил ни одного блюда, ни разу.

Ну да ладно. Вдами ещё помогает с врачом, записывает Артёма к педиатру, на узи родничка, к неврологу, ко всем частным специалистам и всё оплачивает сам. Носит тяжёлые сумки, собирает мусор, который я не успела вынести, нанимает клининг раз в неделю и под своим присмотром делает генеральную уборку.

Делает всё молча, без лишних слов, без попыток навязать себя. Он не пытается остаться дольше, чем я разрешаю. Не пытается обнять меня или коснуться моей руки. Держит дистанцию, которую я установила, и ни разу не пытается её нарушить.

И это… странно. Я привыкла к его напористости, к его попыткам вернуть меня любой ценой. К тому, как он давил, уговаривал, пытался прорваться сквозь мои границы. А сейчас он просто делает то, что нужно. И уходит, если я не прошу.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мне это даже нравится. Что так проще. Что так… правильнее.

Но иногда, когда он уходит и я остаюсь одна, внутри возникает странное чувство пустоты. Будто чего-то не хватает. Но я сразу же гоню эту мысль прочь.

Ночью Артём плачет. Плачет долго, истошно, и я качаю его на руках, хожу по комнате из угла в угол, пою колыбельные дрожащим от усталости голосом, но ничего не помогает.

Он кричит так, будто ему больно, и я схожу с ума от беспомощности. Я проверяю подгузник — сухой. Предлагаю грудь — отказывается. Смесь — тоже не берёт. Укачиваю, глажу по спинке, целую в макушку — бесполезно. Колики мучают моего бедняжку. Даю ему жидкий препарат для смягчения боли, но пока он подействует, должен пройти час.

Я на грани. Глаза слипаются, руки дрожат от усталости, спина ноет, и я чувствую, как внутри всё сжимается в отчаянии. Слёзы сами текут по щекам, и я не могу их остановить.

— Ну пожалуйста, — шепчу я сквозь всхлипы, качая его всё сильнее. — Пожалуйста, малыш, успокойся. Мама больше не может. Я не знаю, что делать. Не знаю…

Но он не успокаивается. Кричит ещё громче, лицо его красное, кулачки сжаты. Я выхожу на кухню, чтобы пройтись по квартире, а не ходить кругами по одной детской комнате и вдруг вижу его.

Вадим. Он сидит на стуле в коридоре, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, руки сложены на груди, но я знаю, что он не спит. По тому, как он дышит, как напряжены его плечи.

Он просто… сидит. Рядом. Чтобы быть рядом, но не вторгаться.

Я замираю, глядя на него, и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Смесь противоречивых чувств — злость, благодарность, раздражение, облегчение.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

— Хотел быть рядом, если понадоблюсь, — говорит он просто, без лишних слов. — Хотел уходить, но услышал, как сына плачет. Продолжал минут десять и понял, что ты не можешь его успокоить. Решил не уходить, а то мало ли. Скорую вызвать или сходить в аптеку. Ну или просто покачать, поддержать на руках, если ты устанешь.