Ог Мандино – Университет успеха (страница 46)

достойной персоной* той ниши, которая образовалась в нашем семейном зале славы, я был отнесен к высшему разряду кандидатов в экспонаты.

Мне было лет двенадцать, когда, после того как я по-настоящему блеснул на одном музыкальном конкурсе местного значения, моя мать высказала мне пару комплиментов и добавила: «Я особенно горжусь тобой, потому что ты был единственным моим ребенком, которого я деи-пъительно не хотела».

В нынешние времена такое чистосердечное признание означало бы процентную гарантию того, что и матери, и ребенку’ пришлось бы. как минимум, девять месяцев проходить лечение у психоаналитика плюс, возможно, еще несколько сеансов шоковой электротерапии. Я же посчитал заявление матери потрясающей похвалой. Вот он я, незваный гость на этой планете, но имеющий успех и творящий добрые дела! Я появился на свет по ошибке родителей, но явно по приказу свыше! ^го было замечательно! Хорошо помню, как моя мать тогда смеялась и обнимала меня, аячувствовал себя уникальным и особенным всякий раз, когда размышлял о том, что был нежеланным желанным ребенком.

Я часто думаю об этом, когда беседую со студентами на серьезные житейские темы и даю им советы. Некоторые молодые люди с большим беспокойством говорят мне, что их усыновили, приняли в чужую семью, но долго не сообщали об этом, а уж тем более не советовались с ними, нли рассказывают о дошедших до них слухач, будто они незаконнорожденные, или об имеющемся у них ощущении, что они когда-то были нежеланными детьми. Другие мои слушатели жатуютея, что все время чувствуют разрыв между собой и своими родителями; что их папы не понимают их, а они не понимают своих паи; что между ними зияет пропасть, через которую они никак не moivt перебросить мост; что они не в состоянии нормально общаться с «предками». И постоянно звучит жалоба, которая уже стала банальностью* «Не знаю, что мне делать с моей жизнью, и дома пег никого, кто мог бы хоть что-то посоветовать».

Я стараюсь вспомнить, а советовал ли мои отец когда-нибудь и что-либо мне, - и, к сожалению, мне это не удается. Не удастся вспомнить нремя, когда мои отец и и уселись бы рядышком для откровенного разговора. Серьезные жизненные факты никогда нами не обсуждались. Вопросы пола, а гем более секс не упоминались вовсе. Мне было бы затруднительно обьнснить, где я приобрел сведения о гом, чт должен знагь каждый молодой человек. Что же касается карьеры, я был полностью са Ц’П’ОИТ! :> Н 1м ■■■ * и • I ■.» . f ' I Q.lHWt»' nujj HU.............

всем на свете за исключением, возможно, религии я был вольным пу^. шественником, который сам выбирал себе путь и шагал по открытой всех дороге, и никто не регулировал мое движение. Но удача была на моей стороне. Отец произвел на меня впечатление только одной неизгладимой фразой, словами, которые прилипли ко мне, как фирменная кличка к какой-нибудь «белой вороне». Он сказал очень просто: «Единственное чего я ожидаю от тебя, мой мальчик, — это что ты сделаешь в своей жизни что-нибудь заслуживающее внимания».

Моя мать, которая ни в коем случае не соглашалась с тем, что говорил отец, и которая фактически никогда, ни единого раза не дала мне хоть какого-нибудь долгосрочного совета, рассчитанного на более или менее длительную перспективу, в данном вопросе поддержала отца, когда адресовала в мой адрес следующую родительскую директиву: «Мы ожидаем от тебя только одного — что ты сделаешь в своей жизни что-либо достойное внимания».

Не мшу сказать, что именно сыграло тут главную роль: то ли манера, которой это было сказано, то ли удачный выбор времени, то ли некая особая восприимчивость с моей стороны, — честно говоря, я никогда об этом не думал. Знаю только одно: эти слова родили во мне ожидание н сделали меня чутким и чувствительным, а также, насколько я понимаю, и по сей день служат прочным основанием, позволяющим мне ощущать то, чего люди обычно не ощущают. Я по своей природе предрасположен к большим ожиданиям. Даже высказывание из Священного писания: «...Кому дано много, много и потребуется,..»¹³⁰ — очень повлияло на мой нрав и расположение духа. Много было мне дано — не в смысле советов, рекомендаций, увещеваний и наставлений, но в смысле чувства товарищества. Однако даже оно у меня никогда не носило чрезмерно интимного характера. Оно было каким-то, я бы сказал, удобным — удобным чувством, которое бросало мне вызов в виде конкретной цели: от меня ожидалось, что я сделаю в своей жизни нечто заслуживающее внимания.

Были в нашей семье определенные неписаные заповеди, которые редко обсуждались и не часто нарушались. От каждого домочадца просто ожидалось, что эти правила он будет неукоснительно соблюдать. Например, в доме имелся графин для вина. Это прекрасное хрустальное изделие с содержимым привлекательного розового цвета было естественной и непременной принадлежностью буфета, стоявшего в столовой. Ни одному из нас, четверых детей, никогда и в голову не пришло сделать глоток, хотя я не могу припомнить, чтобы кто-либо хоть раз предупреждав

_Нас об этом. Или, скажем, мой отец регулярно, каждый четверг, ходил в уродскую таверну, играя там в немецкий скат¹³‘. Мать была этим недо-золъна, хмурила брови, но особого осуждения не высказывала, тем более до одним из игроков был местный священник. Она больше боялась оскверниться любыми контактами с католиками, чем того, что по-немецки называется Schlitz¹³². Тем не менее никому из нас, мальчиков, не приходила в голову даже мысль о картах, пиве или таверне. От нас ожидалось понимание того, что в разных вещах, которые вполне подходят взрослым, для нас ничего хорошего нет, быть не может. И при этом мы зовсе не были удивлены, когда позже, на какой-то новой стадии жизни ной отец бросил скат, а мать стала относиться к католикам по-братски. В любом случае как тот, так и другой варианты их поведения не имели ничего предосудительного.

Я помню, как в детстве, когда маленький человечек чувствует и воспринимает происходящее вокруг особенно глубоко, в одно воскресное про я отправился, несмотря на возражения моей матери, не в церковь, а на рыбалку с отцом. Сегодня большинство мальчишек восприняли бы такой пикник как веселую проказу и милую шалость, но для меня это решение стало судьбоносным.

По воскресеньям каждый без всяких сомнений и исключений отправлялся в воскресную школу и в церковь. Но в этот конкретный день отдохновения в наших краях было намечено открыть рыболовный сезон. Вообще-то мой отец уделял церкви немалое место в своей жизни, но после трудной рабочей недели, проведенной в магазине, воскресный выезд па природу выглядел намного заманчивее и звучал в душах отдельных прихожан куда громче, чем старый церковный колокол, особенно когда в Висконсине бурно вступала в свои права весна.

Мать решительно заявила, что мы вполне могли бы пойти на рыбал-перед службой или после нее, хотя и это будет в достаточной мере греховным поступком, но отец, давний и компетентный уолтонианец^ш, объяснил ей, что по некой неисповедимой прихоти Господней краппи’³⁴ луч^Ше всего клюют с десяти до двенадцати — точно в часы, отведенные для Пресной школы и церковной службы.

Почему моя мать не сказала тогда: «Ну ладно, ты себе иди, но сына ^авь дома», — этого мне никогда не узнать, разве что за ее молчанием

скрывалась какая-то странная разновидность невысказанной любви и мудрости. Во всяком случае, это подразумевало, что матери предстоит столкнуться с герром пастором, а также с несколькими тетушками которые прочили мне карьеру священника.

В общем, мы поехали на велосипедах за четыре мили, к мельнице Лоди, где укрывшийся в ивах пруд являлся местом обитания краппи и еще каких-то похожих на них рыб. Прицепив к рулям холстяные мешочки с пескарями в качестве приманки и натолкав бутербродов и бутылок с шипучкой в корзинки, закрепленные на багажниках, мы беззаботно крутили педали и мчались по шоссе, а в наших сердцах звучала музыка - не обязательно из разряда церковных песнопений.

Словом, у нас были большие ожидания.

Большие ожидания всегда вызывали у меня стремление делать любую вещь только хорошо, касалось ли это езды на велосипеде или размышлений о мировых проблемах. Поэтому на каждую деталь предстоящего воскресного приключения я смотрел смелым и ясным взглядом -фактически в большей степени ясным, чем смелым, потому что дорога к мельнице Лоди, расположенной неподалеку от городишка Сок-сити, где мы жили, вела мимо городского кладбища, и когда я бросал взор на зубчатые ряды надгробных камней, мои мысли были какими угодно, но только не смелыми. Проповеди, которые читал мой дядюшка-священник, внушили мне как непреложный факт, что эти отвратительные, изъеденные непогодой вехи на финише жизненного пути были козырной картой Господа Бога.

Конечно, мы могли как-то избежать Его гнева, даже невзирая на то что иногда пропускали утреннюю службу Ему, но в конце концов Он все равно нас получит. И не имело значения, протестантом или католиком был человек, — все и так видели, что смертный конец в любом случае одинаков, независимо от того, через какие из кованых железных ворог привез его сюда черный, как смоль, катафалк или простые погребальные дроги.

Но внезапно на меня нахлынуло ощущение победы. Я был со своим отцом. Мы находились бок о бок, совсем рядом и на велосипедах ехали вместе, как будто обладали знанием, которое выше смерти. Проблеск тайной мудрости вдруг сказал мне, что я познал вещи, которые оставались неведомы даже моему дяде-проповеднику. И познал я их каким-то шестым или седьмым чувством. Богу нравилась ловля рыбы и рыбаки. Он любил этот воскресный утренний мир. Он любил растущие кругом зе-