Нурсултан Назарбаев – Моя жизнь. От зависимости к свободе (страница 33)

Болезненное состояние экономики страны я ощутил еще пуще прежнего, когда весной 1984 года был назначен Председателем Совета Министров Казахской ССР.

Но прежде хотел бы рассказать о том, что пришлось увидеть при назначении на эту должность.

По заведенному порядку кандидатуру республиканского главы правительства должен одобрить генеральный секретарь. А для этого надо пройти собеседование с глазу на глаз. Так я поехал в Москву.

Пришлось безвылазно сидеть в гостинице и ждать звонка с информацией о времени встречи с Генсеком. В этом ожидании прошло три дня. Наконец, позвонили: «Пока принять не может – болен. Летите обратно».

Через неделю снова вызвали в Москву. Опять сижу в гостинице. На третий день раздался звонок: «Пока ждите, Константина Устиновича в Москве нет, кажется, отдыхает в своей загородной резиденции. Ожидайте, возможно, поедем в ту резиденцию». Спустя день все повторилось: «Принять не может, возвращайтесь в Алма-Ату». Это были слова М. С. Горбачёва. В то время он был вторым секретарем.

Только третья попытка достигла цели. К Черненко меня привел Е. К. Лигачёв. Естественно, я к этой встрече тщательно готовился, старался, чтобы не ударить в грязь лицом, предусмотреть все возможные вопросы по состоянию дел в республике. Когда вошли в кабинет, Константин Устинович сидел за своим столом утомленный, с совершенно отсутствующим, потухшим взглядом. Вид у него был очень болезненный: сам весь седой и на лице ни кровинки. Вяло протянул руку.

Е. К. Лигачёв стал рассказывать обо мне, упомянул, что я буду самым молодым из всех премьеров союзных республик. Черненко сидел молча, была громка лишь его жуткая одышка. Когда Лигачёв закончил свой монолог, тот наконец задал первый и единственный вопрос:

– Сколько ему лет?

– Сорок четвертый пошел, Константин Устинович. Будет самым молодым премьером, – вынужден был повторить Егор Кузьмич.

Неожиданно Черненко поднялся и направился в мою сторону, но вдруг как-то весь покосился, и находившийся рядом здоровенный помощник едва успел его подхватить.

– Вернетесь, передавайте привет товарищам.

Аудиенция, которая произвела на меня столь гнетущее впечатление, окончилась.

После подобных встреч невольно задумаешься: и такой человек стоит у руля крупнейшего государства! Начинали терзать горькие мысли: «Куда же мы катимся?»

Хотя мне приходилось сталкиваться с самыми различными ситуациями, не раз находиться в плену серьезных раздумий, но до приезда в Алматы, до близкого ознакомления с делами республиканского значения, я никогда не предавался сомнениям о правильности нашего общественного строя. Да и причин для этого не было. Потому что сразу после окончания школы я стал испытывать на себе заботу государства: оно направило меня на учебу в далекую Украину, после получения специальности металлурга устроило на самое мощное предприятие, где получал очень хорошую зарплату, заслужил авторитет, был назначен на большие должности на городском, областном, республиканском уровне – и все это происходило по нарастающей, своим чередом. Поскольку я систематически получал идеологическое воспитание тоталитарной системы, было вполне естественно, что был человеком, твердо верящим в преимущества социализма. Мы выросли и воспитывались в этой системе, прошли комсомольскую, партийную школу. Не верю словам людей, которые как будто уже в то время видели болезни общества, прозрели и поумнели еще тогда. Не говорю и о людях, что, подобно хамелеону или флюгеру, обладают поразительной способностью преображаться в мановение ока в зависимости от перемены начальника и обстановки. Все же сведения, которыми я располагал в силу своей должности, и дела, свидетелем которых становился сам, не могли не тревожить душу.

Хозяйственная система Советского Союза иногда зависела от случайных факторов. Имеются основания утверждать, что в той стране плановая экономика не укоренилась в полном смысле. В целом плановое ведение работы – дело неплохое. Вопрос в том, насколько качественно это планирование. Стоило накопиться в том или ином городе трудовым ресурсам, там строили огромные предприятия на 10–15 тысяч рабочих мест. При этом особо голову не ломали, что оно будет производить, будет ли пользоваться спросом его продукция, будет ли эта продукция реализовываться или нет. Потому что заранее определялось, продукцию какого предприятия в каком месте будут брать. Поскольку у получателя не было возможности выбора, у производителя не было стремления улучшать качество. Ибо все знали, что будут покупать именно этот товар, именно в том месте, именно по установленной цене. Решение больших вопросов зависело от того, сумеешь ли попасть к человеку, который занимался этим, или добиться того, чтобы он позвонил нужному человеку, от авторитета республиканских руководителей перед Москвой, от человеческих взаимоотношений.

Общая ситуация, установившаяся в стране, естественно, была присуща и Казахстану. Поскольку требовалось выполнение плана любой ценой, руководителей хозяйств больше заботила цель вовремя отрапортовать наверх; поэтому был типичным сценарий, когда в отдельные годы совхозы и колхозы до последнего зернышка сдавали урожай государству, а потом были вынуждены втридорога закупать это же зерно, чтобы производить корма для животноводства. До прихода в правительство я никогда не занимался непосредственно вопросами сельского хозяйства. Когда же, вступив в должность Председателя Совмина, стал глубже знакомиться с отраслью, я понял, насколько погрязла аграрная отрасль в болоте отставания. Мы забили тревогу. В совхозах жилье практически не строилось, мало кто из аульных детей посещал детский сад. Очковтирательство, особенно в животноводстве, перешагнуло все мыслимые пределы. Пастухи выпасали скот с личных подворий вместе с общественным стадом, и это давно стало привычным делом, на которое многие попросту перестали обращать внимание. Так, в Западно-Казахстанской области (раньше она называлась Уральская область) личный скот 27 директоров совхозов, председателей колхозов, их заместителей пасли чабаны, получающие зарплату от государства; животные кормились за государственный счет. Такого личного скота было настолько много (запомнилось: в одном совхозе было выявлено около девятисот неучтенных голов), что при подсчете это поголовье прибавляли к общественному, и в итоге значительно увеличивалась численность приплода, полученного от ста овцематок. В этом плане иметь неучтенный скот было выгодно руководителям хозяйств. А на самом деле государственный скот расхищался, его поголовье стремительно уменьшалось. Так, при проведении повторной переписи только в одной бывшей Семипалатинской области была выявлена недостача 330 тысяч голов скота.

Решив положить конец этому давнему скрытому обману и тем самым сделать доброе дело для страны, я поднял эту проблему перед Бюро, внес предложение провести ревизию всего скота республики. Первоначально оно не получило поддержки, поэтому сделал повторное письменное предложение. Но вот парадокс: на выяснение сути вопроса был наложен категорический запрет. Не разрешалось никаких действий, способных опровергнуть официальные сведения о положении в республике, направляемые в Москву. Но мы с помощью Комитета народного контроля все равно тайно провели эту работу и вскрыли очень много неприглядных вещей. Была заменена почти половина директоров совхозов, председателей колхозов, причем каждый третий из них был снят за халатное отношение к исполнению своих обязанностей. Накануне очередного Пленума Центрального комитета я получил согласие выступить перед первыми секретарями обкомов и председателями облисполкомов. И выложил все. Первый секретарь Д. А. Кунаев, который вел это заседание, ничего не сказал, ограничился лишь репликой: «Информация принята к сведению. Приглашенные товарищи могут быть свободны». Я не ожидал этого. Верил, что все приведенные сведения будут обсуждены и будут сделаны соответствующие выводы, а лица, допустившие такие из ряда вон выходящие случаи, наказаны.

После совещания Кунаев оставил меня одного и сказал следующее: «Наша республика на хорошем счету у Москвы. По итогам пятилетки мы завоевали Красное знамя Центрального комитета и Совета Министров. А то, о чем ты сегодня рассказал, какой авторитет нам прибавит? Или ты против республики?» Я ответил, что у меня вовсе не было такой мысли, да и не может быть, наоборот, я сделал это ради того, чтобы поправить нашу экономику. «Ты оставь это», – сказал «первый».

Теперь, видимо, настал момент рассказать о моих взаимоотношениях с Кунаевым.

Отношения с Кунаевым: сложности и их преодоление

«В истории казахского народа было немало выдающихся людей, которым приходилось нести тяжелую ношу, взваленную на их плечи самой эпохой. Человеком такой судьбы был видный государственный и общественный деятель Динмухамед Ахмедович Кунаев», – так я начал свой доклад на торжественном собрании в Театре оперы и балета имени Абая, посвященном 100-летию Д. А. Кунаева. Да, Динмухамед Ахмедович – влиятельнейшая фигура в нашей истории до обретения независимости.

Не понимая сложность эпохи, в которой он жил, невозможно с полной объективностью оценить его заслуги перед страной. Будучи сыном своего времени во всей совокупности его преимуществ и недостатков, Кунаев остался в тисках централизованной системы и не смог проводить самостоятельную политику. Это было закономерно. В том и драматическая противоречивость личной судьбы Кунаева. Но и находясь в этом жестком кругу, Динмухамед Ахмедович сделал для республики все, что мог. Уже за это наш народ питает к нему огромное уважение. Знаем, как он по мере возможности боролся за территориальную целостность республики. Например, выступил против предложения Хрущёва, который считал уместным, чтобы нефть Мангышлака осваивали туркмены, имеющие в этом деле большой опыт. И в конце концов отстоял свою позицию. Затем он также не согласился с Хрущёвым о необходимости передачи хлопковых районов Южного Казахстана Узбекистану, располагающему мастерами возделывания этой культуры, и за это был снят с поста руководителя республики, а вернулся на свое место только после прихода к власти Брежнева.