Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 7)

Сегодня (это было написано в 1922 году, и я привожу все цифры более раннего времени, т.е. до моего последнего выезда из Японии в 1921 году) в Японии существует 199 профессиональных ассоциаций. Наиболее энергичными и сознательными из них являются 102 профсоюза горных рабочих, в которых насчитывается 46766 человек. Общее число организованных рабочих в профессиональных союзах достигло 230 тысяч человек. Одной из самых сильных профессиональных групп являются рабочие-металлисты, которых возглавляли социалисты Сакаи22[1] и его ученик Ямакава23[2]. Движение поистине радикальное. Правительство использовало инквизиторские меры против профсоюзов, и чем более жестоким оно было к ним, тем больше оно подталкивало их к оппозиционным и левым взглядам.

Правительство проиграло борьбу. Оно испугалось и стало мягче относиться к рабочим. Оно даже решило легализовать профессиональные союзы. Тогда сливки профессионального движения, писатели, выпустили прокламацию с предупреждением рабочим:

– Товарищи, будьте начеку. Не верьте их речам о легализованных профессиональных объединениях. Новый закон будет профессиональным порабощением тел и душ. Мы можем освободиться только с помощью наших сил.

В конце концов, правительство легализовало профсоюзы. Но в то же время оно окружило рабочих таким же количеством шпионов и провокаторов, как и в любой другой стране. Было запрещено использовать слова «эксплуатация», «прямое действие» и тому подобные. По сей день действует закон, запрещающий забастовки. Участие в забастовке наказывается лишением свободы на срок от одного месяца до полутора лет либо штрафом до 300 йен. Конечно, закон – не более чем мёртвая буква. Число забастовок продолжает расти. Люди бастуют, и требуют в основном минимальной заработной платы в одну иену и 80 сен (наши 45 центов) за восьмичасовой рабочий день. И как только начинается забастовка, начинаются массовые аресты. Характерно, что металлурги, организованные в Юайкай24[1], решили потребовать, чтобы их страна не называлась «Великой Японией», а называлась просто «Япония». Этим они хотели отделиться от милитаристов и империалистов.

Тем не менее правительство было вынуждено ввести в действие трудовое законодательство. Дети до 16 лет не должны работать более 11 часов в день. Работник должен получить два выходных в месяц. Женщин, когда им предстоит родить ребёнка, освобождают от работы на десять недель. Пострадавшие на работе получают компенсацию. Когда кто-то погибает на работе, его вдова получает пособие за год и так далее.

Японцы на протяжении многих лет вели очень тяжёлую борьбу за право посылать своих представителей заграницу на международные социалистические и профсоюзные съезды. В этой битве они очень помогли либералам Японии. И рабочие выступили.

У меня был странный случай в 1920 году. До этого я находился в Японии в интересах еврейских беженцев и иногда бывал в некоторых крупных портовых городах. Однажды я долго ехал и заметил, что ко мне в вагон часто садится японец, очень внимательно на меня смотрит и выходит из вагона. Я заметил это три или четыре раза. И я не могу понять, чем я привлёк его внимание. «Опять детектив, – думаю я, – и скоро вопросы начнутся снова». Но я спокоен. Я кошерный во всех отношениях.

Он внезапно заходит, очень вежливо кланяется, представляется – он такой-то, студент Токийского университета, который едет с целой группой студентов и их профессором на научное исследование, – и спрашивает меня, не являюсь ли я русским.

– Да, – отвечаю я ему.

Он просит меня от имени своей группы сесть в их вагон и провести с ними время. Я соглашаюсь, и он ведёт меня к группе студентов – молодых японцев 20–22 лет. Я познакомился с ними, а также со старым профессором. Все встают, несколько раз кланяются мне, показывают мне место, где можно сесть, и профессор извиняется передо мной за то, что пригласил меня в такое позднее время, когда все уже спят, и после короткой речи объясняет мне, что вся группа интересуется социальными вопросами, и он просит разрешения задать мне несколько вопросов о русской революции. Готов ли я поговорить с ними по этому поводу?

– С удовольствием, – отвечаю я ему, – если буду знать ответ, скажу вам. И он приступает к делу.

– Какие партии осуществили Февральскую революцию?

– Партия эсеров, кадеты, СД.

– Чем они отличаются друг от друга?

Я им это объясняю.

– Кто стоял за сторонами?

– Крестьяне, рабочие и либералы.

Затем они стали задавать вопросы о большевистской революции. Здесь я уже стал крайне осторожен. Я объяснил им, что во время революции я вообще не был в России и поэтому не знаком с подробностями и на один из десяти вопросов отвечал очень внимательно. Они поняли мою осторожность и заверили, что мне нечего бояться, они не причинят мне никакого вреда, но я им не доверял и продолжал свою тактику.

Позже состоялась общая дискуссия, в которой вопросы задавали студенты.

Кто-то спрашивает меня, знаком ли я с Лениным?

– Нет, – отвечаю.

– Видел ли я его когда-нибудь?

– Нет.

– Вы знали Троцкого?

– Нет, я никогда его не видел.

– Ты русский, почему ты их не видел?

– Россия – очень большая страна, и всех знать невозможно.

Они смотрели на меня с жалостью.

Мы провели с ними ещё немного времени, попивая чай с рисовыми лепёшками. Мы поблагодарили друг друга, и я вернулся в свой вагон. И к моменту выхода из поезда меня ожидали десятки сыщиков, но на этот раз всё было хорошо. Меня никто не беспокоил. Они попросили меня присоединиться к ним из-за их интереса к социальным вопросам.

Я покидаю Японию и еду через Корею

Русский революционный комитет в Иокогаме снабдил меня расходами на дальнейшее путешествие, а также необходимыми бумагами и документами, и я отправился в путь. Снова целый день в поезде. И снова восхищаюсь чистотой салона, молчанием пассажиров. Я даже не слышу крика маленьких детей, которые ведут себя как взрослые: тихие, спокойные, улыбчивые, серьёзные. Здесь в вагонах стоят странные плевательницы – большие, глубокие, широкие, похожие на огромные чаши. А туалетные комнаты устроены так, что в них удобно и европейцу с сиденьем, и японцу без него. Я всё время сижу у окна, и, насколько хватает глаз, передо мной лежат рисовые поля с высоким уровнем воды. Крестьяне работают сами со своими жёнами и детьми, которые наполовину находятся в воде. Они чистят поля. Ужасно трудная работа – целый день пропалывать и очищать рис от других вредных сорняков.

А по всему горизонту со всех сторон стоят высокие горы. И очень часто наш поезд прорезает горы по очень длинным тоннелям. Многие горы огнедышащие. И вы можете увидеть результаты извержений – куски гор, покрытые чёрной лавой. Но каждый кусочек горы, очищенный от лавы, пригоден для обработки. Даже террасы гор густо покрыты рисовыми полями. Вы не увидите ни одного клочка земли, который не был бы засеян. Ни в одной другой стране я не видел такой активной деятельности, как здесь, в Японии. Там не пропадают даже отходы жизнедеятельности человека и животных. Они наверняка понадобятся полям. Нет кафе-мороженого, учреждения, гостиницы, ресторана, которые не вывозили бы свои отходы на поля.

Мы постоянно проезжаем через деревни, посёлки и города и ни разу не увидели белого человека, все люди жёлтой расы. И всё не так, как в наших поездах... Деревни производят на тебя сильное впечатление своей бедностью. И всё же бедность эта украшена. Каждая халупка имеет какое-то украшение. Около каждой хижины есть сад или ручей, деревья с фонариками, бумажные птицы, змеи, воображаемые животные... На заросших холмах можно увидеть их небольшие храмы. Если в Иокогаме, Токио вы можете увидеть пару европейских улиц, то вы не увидите их в небольших городках, через которые вы проезжаете. Они чисто японские. Продавцы продуктов питания встречают нас на каждой крупной станции. Всё очень дёшево в плане еды. И действительно, в поезде я ел три раза. И все три приёма пищи обошлись мне не более чем в сорок американских центов.

Тишина в поезде начинает меня нервировать. Вы видели что-нибудь подобное? Один не разговаривает с другим. Сидят как статуи. Знакомых нет. Все чужие. Всех интересуют двое белых – я и Ребекка. Смотрят на нас, думают о нас. Но как только я смотрю на них, они отводят глаза. И никто не сделал попытки сказать нам хоть слово. Мы чувствуем себя здесь так неуютно, и когда я перекидываюсь с Ребеккой несколькими словами, они все обращают к нам свои глаза и уши, как будто мы совершили какое-то преступление против принятой морали. Я чувствовал стресс в высшей степени. И вот, слава богу, мы прибыли в Цуругу, нашу последнюю остановку в Японии, откуда нам предстоит сесть на корабль в Корею.

Выходим из поезда – сначала новая беда на нашу голову: опять детектив. Он останавливает нас, и опять начинаются новые вопросы, расспросы и исследования. Он задерживал нас где-то час. У меня кончается терпение. Бесполезно объяснять его благородию, что мы едем в Россию, что к Японии мы больше не имеем никакого отношения, что я уже по горло сыт японскими сыщиками. Он, несмотря на это, задаёт мне вопросы и вопросы, пока я серьёзно не разозлился, не перестал отвечать на его вопросы и не напал на него за то, что он заставил меня опоздать на час: «Я не могу задерживать корабль, а станция полностью закрыта. Все уже разошлись, разъехались, а у меня нет даже рикш, чтобы отвезти нас с багажом на корабль». И это сработало. Он извинился и посоветовал нам остаться на ночь в Цуруге. «Сегодня опасный шторм, даже опасно ехать. Вчера тоже был такой шторм, и корабль ночью затонул». Я категорически заявил ему, что не останусь у них в Японии ещё на одну ночь. Будь что будет, я ночую в Пусане, Корея, и так как у меня много багажа, я прошу его либо помочь нам нести вещи до тех пор, пока не найдутся рикши, либо он должен привезти рикш сюда. Он объясняет, что не должен этого делать. Тем не менее после долгого препирательства, он забирает большую часть вещей, и мы уходим с вокзала. Мы прошли несколько кварталов, пока он не нашёл для нас рикш и не организовал, чтобы нас отвезли на корабль. Он тоже путешествовал с нами и здесь показал нам свою японскую вежливость: позаботился о багаже, устроил для нас хорошую каюту. Ребекка категорически возражала против того, чтобы в нашей каюте вместе с нами находились два японца. Она ни за что не хотела ехать с ними в одной каюте, и я был вынужден пойти к капитану с требованием, чтобы либо он перевёл двух японских пассажиров, либо дал нам другую каюту. Итогом переговоров с капитаном стало то, что он тут же предоставил нам собственную каюту. И нам досталась замечательная комната. Но получить удовольствие от каюты мне было не суждено. Как только корабль вошёл в воды японского моря, мне стало плохо. Морской болезнью я заболел в первый и, можно сказать, в последний раз в своих путешествиях. И всю ночь я был без сознания, и только когда наш корабль стал приближаться к берегам Кореи, я пришёл в себя и, сойдя с корабля в Пусане, почувствовал себя в совершенно нормальном состоянии здоровья. Но Ребекка не спала всю ночь, она присматривала за мной.