Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 (страница 16)

Я описал нынешнее положение евреев во всем мире, особенно в Восточной Европе. Говорил об историческом союзе еврейского народа с еврейской общиной, о том, что этот союз в последнее время укрепился и современные евреи всерьез мечтают теперь о великом возвращении из изгнания в Землю Израиля, и это стремление уже выражается в действиях. Я рассказал им о сверхчеловеческих усилиях билуйцев, о «Автоэмансипации» Леона Пинскера115, о «Альтнойланд»116 Герцля, о первом всемирном сионистском конгрессе, наконец, о моем убеждении, что мы все сейчас переживаем период массовой иммиграции в Израиль, свободной независимой еврейской жизни там, и что со временем у нас там будет подавляющее большинство евреев.

Лекция была шаблонной, и я не сказал ничего нового. Тем не менее она произвела сильное впечатление на публику, и я был встречен аплодисментами. Мои родители были на седьмом небе от счастья, что их Ной смог прочитать такую лекцию, и в городе я внезапно стал «большим человеком». Вечером мои здешние друзья пригласили меня в мотель в «номера», где, помимо них, я встретился с некоторыми друзьями, с которыми вместе окончил городскую школу и которые тоже приехали в Мир на Песах. Люди ели, пили и произносили речи.

Сразу после праздника я покинул свой штетл. Я снова отправился в Варшаву.

Глава 15

Я завожу новые знакомства в Варшаве

На этот раз я приехал в Варшаву не как иностранец, а как отчасти житель.

Я сразу поехал в отель «Север» и приступил к работе официальным менеджером. Прежде всего мне пришлось посетить своих варшавских знакомых, друзей и земляков, и среди прочих я встретил молодого человека – Гальперина, работавшего на Налевке в мануфактурном бизнесе своего отца. Я знал, что он бундовец, активный деятель, но это не мешало нашей дружбе. Мы говорили, конечно, о Бунде и сионизме. Понятно также, что он скептически относился к сионизму и с энтузиазмом говорил о социализме. В ходе беседы я высказал мысль, что сионизм и социализм не являются противоречащими понятиями. Можно быть хорошим бундовцем и в то же время требовать самостоятельности и независимости еврейского народа. Он странно на меня посмотрел, как будто я говорил не о том… но он, к сожалению, не знал, как мне объяснить, что это нелогично. После этого он подошел к двери, запер ее изнутри, а затем подошел к длинному столу, вытащил из-под него кусок красной ткани и загадочно сказал:

«Дней через десять первого мая наступит праздник всех рабочих мира, и в этом году трудящиеся евреи Варшавы впервые будут праздновать его одновременно со всеми рабочими, и мы сменим наш флаг на красное знамя, под которым мы пройдем по улицам Варшавы».

В тот год я завел много новых знакомств со студентами, студентками, сионистами, бундовцами, социал-демократами и эсерами. Почти каждый вечер мы дискутировали, часто ссорились, даже подружились и приобрели новых друзей и коллег. Я близко подружился с тремя очень интересными студентками: Таней Цейтлин, Женей Эпштейн, ставшей впоследствии владелицей частной еврейской средней школы, и немецкой еврейкой Амалией Шудсон, которая спустя годы стала врачом в Америке, в Калифорнии, на острове Ангела – сан-францисском острове Эллис. И вот однажды ко мне приходит Авраам Симха Закс с черным высоким молодым человеком, которого он представляет мне Шоломом Ашем117 из Кутны. Имя было мне совершенно неизвестно. И это неудивительно. Моя хозяйка предложила чай и закуски, и мы прекрасно провели время. В середине разговора он заметил хозяйку, молодую и красивую девушку, которую я называл «козой» из-за ее дикости и молодости, и не мог оторвать от неё глаз. С тех пор он был у меня частым гостем. Он приходил ко мне, чтобы повидаться с девушкой.

Однажды он приходит ко мне утром в Йом-кипур118, он был уставшим и ему нечего было делать. Я говорю ему: «Я иду к двум своим знакомым девушкам: одна – Хинде Гольдберг, учительница иврита в Иегудии (современной сионистской школе), а другая – Мина Цейтлин, которая посещает курсы стоматологии. Если вы хотите пойдём вместе». Он принял приглашение, и мы пошли на улицу Елены, где обе девушки жили в одной комнате. Девушки отлично провели время, а я развлекался за их счет. Они хвастались, что они совсем не голодны и ничего не хотят есть, и обыкновенно чувствуют себя сытыми каждый день в году. Внезапно я задаю им вопрос:

– Не хотите ли прогуляться?

– Также, как вы, – отвечают они.

В результате оказалось, что все мы хотим пойти в парк Лазенки. И мы отправились на долгую прогулку.

На окраине Кракова Аш останавливает человека в шубе, с острыми глазами, с большими усами, со странным серьезным выражением лица и знакомит нас всех: «И. Л. Перец». Услышав имя Перец – кровь прилила к моему сердцу. Я растерялся, как маленький.

– Куда ты идешь? – спрашивает он.

– В Лазенки.

– Хорошо – говорит он. – Я буду вас сопровождать.

И получилось, что наша компания раскололась на две группы: Аш и девушки отдельно, а я, о Боже, с Перецем.

Вы должны понимать, что писатель был для меня богом. Я в высшей степени презирал русских писателей. Из еврейских писателей я на тот момент знал Менделе, Шолом-Алейхема и многих других. Шолом Аш еще не был для меня писателем. Он написал рассказ и принес его Перецу – тот должен вынести свой приговор. Но Перец? Вот это да! Я ставил его в один ряд с величайшими европейскими писателями. И мне придется идти с ним и провести с ним время. О чём я буду с ним говорить?

– Ты уже читал, – спрашивает он меня, – великий рассказ119 «Люди четвертого измерения»?

В то время история произвела фурор в польских литературных кругах Варшавы. О ней много писали, и ещё больше обсуждали. Критика отнеслась к ней восторженно.

Я прочитал, но мне стыдно отвечать. Он повторяет мне тот же вопрос. Я выжимаю из себя слово «читал» и смотрю в землю.

– Ну и как он тебе? – спрашивает он меня.

Я молчу.

– Действительно, – говорит он мне, – как он тебе нравится?

Я подумал, – он, Перец, уже делает меня сильнее. Он спрашивает мое мнение.

Поэтому я собираюсь с силой и говорю ему:

– Я прочитал это с большим интересом. История захватила меня. Это было нехорошо с его стороны. Но ей не нужно было так его оскорблять и называть «зверем». Он не более чем человек, а она не более чем человек… и их отношения обычно были человеческими. Она виновата, а не он.

И я думаю про себя: «Как он относится к моему возрасту?» Думаю, что он предпочел бы провести время с девушками. Хинде очень застенчивая, но она бы не испугалась, как я.

– Ты читал что-нибудь моё?

Он стоит слишком близко ко мне.

– Да, – отвечаю я, как ответил бы матери.

– Что же ты прочитал? – спрашивает он.

– Большую часть Ваших произведений.

– А какие истории тебе нравятся больше всего?

«Он, Перец, спрашивает у меня мнения о его произведениях. Мне нравится всё. Он смотрит на меня. И я не знаю, как и что ответить», – с горечью думаю я.

– Ну, действительно, какое произведение тебе больше всего нравится.

– Из хасидской жизни, – ответил я.

– Чего тебе там так нравится?

– Душевность, преданность друг другу, демократический дух, который царит среди них. Хасидская жизнь мне совершенно неизвестна, а вы подарили мне самую прекрасную жемчужину хасидской жизни.

(Сборника его произведений в то время еще не было. Они были разбросаны по разным непериодическим изданиям, по сборникам и приложениям к сборникам. Только через год вышел сборник его произведений на идише – юбилейная книга: «Юбилейная книга»).

Веселый, живой, с блестящими, восторженными глазами, он закричал Ашу: «Шолом, Шолом, литвак в деле разбирается». И когда Аш и девушки подошли к нам, он сообщил нам свое решение:

– Я поеду с вами в Лазенки, и там мы зайдем в Млетчарню (молочный дом) и я вам всем почитаю.

Затем у нас был замечательный Йом-кипур… Йом-кипур, который никогда не забудется.

Позднее, мне удавалось часто с ним встречаться. Я даже однажды получил от него подарок – жестяную трубку.

За это время я познакомился и подружился с очень отзывчивой Верой Беленькой. В её доме поселился Авраам Рейзен120, недавно приехавший из Минска. Я о нем еще не знал и не слышал. Это имя было мне совершенно незнакомо. Вера представила меня ему, и когда мы остались одни в комнате, он рассказал мне, что он из Койданово, служил в армии и почти все время находился в команде музыкантов. Он рассказал мне о Каунасе, где он служил, и о том, что он еврейский поэт.

– Вы читали моё стихотворение «a gezint zalbe akht»? – спрашивает он меня.

– Нет. – отвечаю я.

– А мое «Ка означает лён»?

– Нет.

– Он удивился, – и мне стало стыдно.

Но это не повредило. Он мне понравился, и мы подружились.

В доме Беленькой я познакомился с целым рядом начинающих еврейских писателей с Номбергом121, Гофштейном, Гнесиным122, Быховским, Яковом Левиным123 (впоследствии он стал постоянным сотрудником «Друга»124). Я помню вечер Шавуота. Мы все встретились в Саксонском саду. Мы долго гуляли и умирали от голода. Нас было десять или двенадцать человек. Мы остановились поесть и выпить в довольно известном польском ресторане для лучшего общества. Каждый знал, что у него мало денег, но все думали, что деньги есть у других. И мы пустились в загул. И мы расслабились. Заказывали различные шнапсы. Полноценный обед для всех. Переулок был слегка засыпан снегом. Поздно вечером нам выставили счет. А когда все вытащили все свои деньги и собрали вместе, оказалось, что нам не хватает рублей десяти, чтобы заплатить полностью. Нам оставалось только послать к знакомым, чтобы они одолжили нам десять рублей и выручили нас из ресторана. Прошел почти час, пока десять рублей принесли. К этому времени мы прочитали все газеты. Официанты пронзали нас своими хищными глазами. Наше прежнее радостное настроение совершенно исчезло, и мы были настолько подавлены, что не могли сказать друг другу ни слова. Наконец пришел наш посыльный (кажется, Гнесин). Он безуспешно побывал в нескольких местах, поэтому решил пойти к Раковской, владелице еврейского учебного заведения. Он разбудил ее и получил десять рублей, которые освободили нас от ареста в дорогом ресторане.