НоВайолет Булавайо – Слава (страница 16)

Старый Конь увидел, как свиньи запускают большой желтый шар с надписью: «Джидада больше никогда не будет твоей колонией!» Увидел, как кошка несет плакат: «Долой деспота!» Барана с плакатом: «Старый Конь должен уйти». Осла с плакатом: «Довольно!» Павлина с плакатом: «Пришло время». Овцу с плакатом: «Старый Конь должен сейчас же покинуть Джидаду!» Корову с плакатом: «Свободная Джидада». Еще одну с плакатом: «#ОтставкаКомандования». И еще одну с плакатом: «#НовоеНачало». Увидел утку с плакатом: «Вперед, вперед, наши генералы». Козу с плакатом: «За детей и за наше будущее». Лошадь с плакатом: «Старому Коню пора на покой». Курицу с плакатом: «Псы – голос Джидады». Гуся с плакатом: «Долой коррупцию!» Осла с плакатом: «Дом Джидады, закончи начатое». Козу с плакатом: «Власть не передается половым путем!» Кошку с плакатом: «Старый Конь – дололо-о-о!!!»[37]

Он видел множество плакатов – незаконных плакатов, невероятных плакатов, неблагодарных плакатов, неправильных плакатов, ошибочных плакатов, – и животные с ними плясали, носились, вопили и визжали, призывая к его незаконному свержению. «Долой тирана!» – ревели они. «Прощай, диктатор!» – гремели они. «Долой угнетение!» – визжали они. «Слава новому рассвету!» – завывала толпа, захлестывая улицы и становясь все больше и больше. Животные свистели. Животные играли на вувузелах. Животные пели песни. Животные смеялись. Животные произносили молитвы. Приезжали новые на еле ползущих машинах. На велосипедах. На автобусах. На тележках. Наблюдали с деревьев. И толпы все шли и шли, а он ничегошеньки не понимал.

Наконец он воздел голову к небесам – возможно, в поисках знака от Бога, что его помазал, постановил, чтобы он правил, правил и еще раз правил, – но увидел только тусклое солнце. Он мысленно приказал ему почернеть – да, толукути Отец Народа хотел, чтобы солнце погрузило Джидаду в кромешную тьму среди бела дня и разогнало вероломное собрание, а он бы успел разыскать истинных друзей и вместе с ними нашел, как исправить эту невообразимую ошибку, но толукути солнце не дрогнуло, не поддалось, не сделало ничего – впервые за все его богоданное правление солнце наотрез отказалось подчиняться.

И он стоял в еще большем изумлении, трясся, хотя пытался не трястись, чувствовал себя в полном одиночестве среди наэлектризованной толчеи и думал: но что случилось? Да, спрашивал себя: но что случилось, и когда случилось, и в какой именно момент случилось так, что все эти животные, которые когда-то его любили, вдруг перестали его любить, перестали в нем нуждаться? И он задумался, на что готов ради этой любви. Толукути его сердце так заныло, что разбилось, да не раз, а тысячи, тысячи и тысячи раз – из-за всех и каждого зверя на улицах и всюду, где были джидадцы, в этот самый миг его разлюбившие. Это и было его первое горе.

И когда генерал Дар Биби мягко спросил, не хочет ли он пройти дальше по улице к самому Дому Джидады, чтобы увидеть больше, толукути Его Превосходительство просто ошалело покачал седой головой, думая: «Но что же стало с животными, набивавшимися на мои митинги так, что было негде встать, где же они? И где Патриоты Страны, являвшиеся на мои мероприятия в костюмах с моим лицом, где же они? И где самки, которые ели и улюлюкали на всех до единого моих собраниях, которые провожали и встречали меня в аэропорту песнями и плясками, да, те самки, что качали бедрами и трясли задами, пока с них чуть не сыпалась одежда, украшенная моим лицом, где же они? И где молодежь, падавшая в моем присутствии ниц, как перед Богом, где же они, да, где же они – все те животные, что любили меня, нуждались во мне, где же они со своей любовью???»

Толукути он стоял и думал о той любви, когда тощая корова ткнула ему флаг в морду и сказала:

– Я и не думала, что доживу до гибели паршивого тирана, а ты, любовь моя? Теперь я могу умереть лучше – теперь все мы можем умереть лучше, подумать только!

Обезумевшая корова злорадствовала, не зная, к кому обращается, хихикала, обнажая кривые страшные зубы, и заговорщицки его подтолкнула, уходя к компании ревущих свиней. Он провожал ее взглядом с такой горечью, что почувствовал вкус инсектицида «Гаматокс» во рту, и думал: «Где тот Бог, поставивший меня править, править и еще раз править? И где мой Внутренний круг? Центр Власти? И где Избранные? И где мои соседи? И где мои друзья? И где весь мир, когда Джидада разваливается так, как разваливается?»

И отвернулся, и направился туда, откуда пришел, против течения толпы, которая не останавливалась и не расступалась, не пела ему хвалу, не видела его, когда он среди них и с ними. Он пробирался вслепую, с горечью, с тяжестью. Натолкнулся на одинокое животное – овцу – и уже хотел было излить свой гнев на нее, когда увидел себя, то есть свое лицо на ее желтой рубашке, и на ее черной юбке, и на ее красном шарфе, и на ее зеленой шляпе, и на ее белой сумочке. Овца рыдала – слезами не радости, как все остальные вероломные твари, нет, но целыми реками истинного горя, и ее невероятная печаль так поразила Отца Народа, что он прирос к месту.

– Его нет, они свергли Освободителя! Моего президента, и президента моей матери, и президента моей бабушки; кто теперь будет президентом моих детей? И президентом их детей?! И президентом детей их детей?! Что теперь станет со мной, с нами без него?! – блеяла овца, и Отца Народа так тронула ее скорбь, словно он умер настоящей смертью, толукути так тронула, что он потянулся было к сраженному горем животному, но остановился, тут же увидев, как банда мерзких молодых животных сжигает его красивый официальный портрет. Тот занялся и вспыхнул, и Отец Народа мог бы поклясться, что пламя будто пожирало его тело. Наконец, не в силах больше вынести вид этого кощунства, он отправился обратно в Дом Власти – он казался старше, чем когда выходил из него пару часов назад; и когда ему подали письмо об отречении якобы его авторства и попросили подписать, будто оно и есть его авторства, толукути он подписал.

И вот, когда мы стояли перед Домом Власти, прибыли долгожданные новости – и одновременно солнце проделало странный кульбит и чуть пригасло, накрыв небо тенью, – да, толукути новости, что Отец Народа наконец подписал отречение. И когда новости разбежались, как пожар, Джидада с «–да» и еще одним «–да» вспыхнула. И на новоосвобожденных улицах, посреди празднества, появились Защитники в танках, с оружием, и впервые за долгое время мы не бросились при виде тяжеловооруженных псов спасаться бегством – ведь Джидада наконец-таки свободна! И на освобожденных улицах мы забыли свои страхи, свою тяжелую историю борьбы с Защитниками и преломляли с ними хлеб, молились с ними – да, толукути на освобожденных улицах делали селфи с солдатами. Мы скакали до небес и опускались обратно на землю, мы плясали, колотили в грудь, топали вместе с солдатами, и в джунглях рядом с Джидадой нас слышали львы, и слоны, и буйволы, и носороги, и леопарды, и прочие свирепые дикие звери, дрожавшие от сейсмического звука нашего освобождения.

Бог джидады

В то воскресное утро, ровно в семь часов, дух Бога опустился в полную силу на широкий Старый Джидадский выставочный комплекс, куда всего год назад велел пророку доктору О. Г. Моисею перенести Пророческую церковь церквей Христова Воинства. Через несколько часов зал набился под завязку; даже палки и камни сказали бы, что да, в деле сборищ никто и никогда, толукути ни одна партия или политик, толукути ни один Центр Власти, толукути ни один музыкант, толукути ни один праздник, толукути ни одни похороны, толукути ни одни протесты, толукути даже ни один кризис не собирал массы так, как собирает массы сам Бог. Служба началась, как обычно, с пылом. Паства, известная как Воинство, объясняла любопытствующим прохожим, что этот пыложар – в отличие от церквей похуже, ничтожных, где программа начинается со смехотворной энергии дедушек-черепах, только чтобы, если повезет, постепенно всплеснуться в разные моменты, – Пророческая церковь церквей Христова Воинства проходит просто на одной передаче от начала до конца, толукути на верхней передаче, Воинством ласково называемой «огонь-огонь». И это, говорили они, благодаря ошеломительному присутствию Бога, которое чувствуется, стоит ступить копытом, лапой или ногой на священную землю.

– Чувствуешь, Герцогиня, чувствуешь? Особую энергию? Мы, Воинство, зовем ее огонь-огонь. Веришь ли, нет ли, а не почувствовать ее нельзя, сестра! Это сам Бог, он здесь! Кона ндже веле[38], если бы мы сидели впереди, говорю тебе, Герцогиня, ты бы ее ощутила хорошо-хорошо. Если бы мы сидели впереди, мы бы даже с тобой не беседовали, – говорила с нескрываемой радостью, агрессивно подталкивая кошку по соседству, привлекательная овца в большой красной шляпе, скрывавшей половину ее морды.

Эту овцу, которой приходилось кричать, чтобы ее услышали, прозвали Матерь Божья толукути в честь ее перворожденного сына – Богзнает. Она говорила с наглой помпезностью, присущей истинным Воинам, потому что среди прочего пророк доктор О. Г. Моисей никогда не забывал напомнить пастве, что если они не готовы гордиться славой своего Бога, громко и самодовольно похваляться своим мессией, то они явно недостойны опускать свои зады на священную землю.