НоВайолет Булавайо – Слава (страница 14)

На второе утро после рассвета мы проснулись в недоумении. Всем нам приснился, всем до одного – каждому джидадцу в одно и то же время, – коллективный сон, и в нем Старый Конь стоял на самой высокой каменной башне среди руин Джидады, нашем почитаемом национальном памятнике, построенном многие тысячи лет назад[33], толукути взирал на нас и на землю с видом совершенно величественным и несвергнутым, неуязвимым, как на пике славы, и медали Власти украшали его могучую грудь, и сам Господь держал над его головой яркий флаг Джидады, и угольно-черное копыто было воздето в его классическом жесте непокорности. И мы наблюдали, как он указует копытом на облачное небо и повелевает своим именем солнцу встать, – и солнце встало и разогнало тучи; и тогда он повелел ему передвинуться, чтобы не слепить ему глаза, – и солнце быстренько нашло другое место; и тогда он поднял пронзительные очи к флагу и завел старый революционный национальный гимн Джидады с «–да» и еще одним «–да» – и мы один другого скорее вытянулись по струнке, и подхватили песню без приказа, и во весь голос спели гимн, как еще не пелся ни один гимн на свете.

Наутро мы проснулись с облегчением оттого, что это лишь сон, но все еще расстроенные, что этот гнусный сон вообще приснился. Он оставил после себя беспокойство и сомнения: а что, если это фейковые новости? А что, если это всего лишь жестокая шутка? С самого начала слухов никто из нас не видел Старого Коня собственными глазами. Где доказательства, что он в заложниках? И где он конкретно? Что с ним происходит? И где ослица? Неужели правда возможно заткнуть ослицу с ее могучим ртом? И самая тревожная мысль: даже если слухи правдивы, что, если Старый Конь вернется? Эта мысль родилась, потому что уже бывали времена, когда по Джидаде проносились вести о его смерти, и мы рыдали – не от печали, а от тайной радости, не из-за злой натуры, а потому, что от него правда не было других способов избавиться, одна только смерть, и никак иначе, – а он нагло переигрывал саму смерть, материализовывался, как вечное проклятие, как волшебник, и говорил: «Я? Умер? Кто навешал вам эту лапшу на уши?» И, сомневаясь, не появится ли он и в этот раз, как уже часто было в прошлом, мы занервничали и потребовали видеть его собственными глазами, чтобы поверить.

И наконец увидев его в самый первый раз после его рассвета – Защитники опубликовали фотографию, – мы поверить не могли, что правда видим то, что видим. Вот он, уже не Его Превосходительство, в отчаянии и изумлении от своего падения, еще старше, чем когда мы видели его в прошлый раз, не так уж и давно, – толукути привидение, толукути жалкий дешевый мобильник на последних двух процентах зарядки, толукути живая версия древних руин Джидады, некогда величественных, но уже лишившихся былой славы. Вот он стоит, словно заключенный – наверняка и есть заключенный, – под охраной Защитников. Правду говорят, что власть как доспехи, и стоит их сорвать, даже самый могущественный зверь покажется лишь пустой жестянкой. Нам понравилось то, что с ним стало: оголенный, свергнутый и бессильный; беспомощный, безрадостный и безобидный.

Но в то же время, поскольку мы никогда не видели его таким, не мыслили таким, не воображали таким, мелькали мгновения, когда наши сердца смягчались по краям от этой страшной трагедии; да, и впрямь очень хорошо, что для него настал рассвет, это даже благословение – ведь как иначе мы бы от него избавились? Но еще это печально, и, не будь он диктатором, которым сам решил стать, ничего этого бы вовсе не случилось, и, не обходись он с нами, как обходился все эти тяжелые мучительные годы, десятилетия, толукути мы бы не позволили с ним этому случиться: он сам вырыл себе яму, ему теперь в нее и ложиться.

Запутавшиеся сторонники Отца Народа, разумеется, горюющие без меры при виде того, во что его превратили, огляделись, чтобы как-то объяснить это безумное время, и поняли, что далеко ходить не надо: вот же и ослица. Сперва мы все ее проглядели, потому что никогда еще не видели такой подавленной, с видом, словно на заклании, словно она тут ни при чем, с наконец-то заткнутым изрыгающим ртом. Во всем виновата она, и только она со своей пастью, говорили они. Это лишний раз подтверждает, что самке и копытом не стоит ступать из дома, особенно из кухни и спальни, говорили они, ведь сами поглядите, что она наделала, до чего довела Отца Народа, до чего довела нас, до чего довела Джидаду, говорили они. Вечное правление – это судьба Его Превосходительства, провозглашенная самим Господом и предписанная звездами, и что наделала эта помоечная ослица, эта зудохвостка, дочь зудохвостки и внучка зудохвосток? Все разбазарила и положила ему конец, а он только смотрел. Без нее его рассвет так бы и не настал, говорили они.

Разгневанные сторонники говорили, что, будь их воля, они бы заставили эту зудохвостую ослицу расплатиться за непростительные грехи. Они бы проволокли ее на спине по каменистым дорогам. Они бы ее колотили, как барабан. Они бы ломали ей суставы палками. Они бы тянули ее за хвост, пока не выдернули бы вместе с зудом. Но, конечно, они не могли, как и мы не могли, подойти к Старому Коню и спросить, что он теперь чувствует; ткнуть его мордой в наши страшные шрамы и напомнить, что он с нами вытворял, и спросить зачем, как не могли бросить к его ногам все ужасы, с которыми он заставил нас жить в эти долгие тяжелые годы, – тирания, разбитые мечты, унижения, боль, нищета, мертвые, много-премного ужасов. Не могли, потому что решать на самом деле было не нам.

Элитный отряд Защитников, захвативший Старого Коня, позже на условиях анонимности расскажет, что застал его на диване в окружении его великолепных портретов времен славы, и что сам он был великолепнее обычного, и что им потребовалась вся сила воли, чтобы не простереться ниц и не петь ему хвалу. Они расскажут, что он пил английский чай, ел сконы и слушал «Голос Джидады», как и каждый вечер в этот час без исключения, потому что жил по графику. Он пребывал в таком состоянии буддистского покоя, что Защитникам не хватило духу ему помешать, – и они со всем уважением подождали на пороге, пока он допьет чай.

Защитники созна́ются, что все время казалось, будто они совершают черный грех, нарушают какое-то табу, и, хоть они готовились загодя, толукути в сам момент сердца у них были не на месте. Лишь страх перед большими начальниками толкал их вперед. Псы без конца извинялись, сгоняя вместе Первую семью и выводя под охраной к генералам, и все это время не могли смотреть в пылающие глаза Отца Народа, грозившие раскромсать их и выпотрошить кишки, печень и сердца. Что даже в плену толукути он выглядел царственно, прирожденным правителем: слишком прекрасным, чтобы запугивать; слишком прекрасным, чтобы низложить; слишком прекрасным, чтобы убить.

Сперва Отец Народа не понял, что происходит, потому что это было слишком немыслимо, и, даже глядя на оружие Защитников, он сказал: «Сегодня опять мой день рождения? Вы пришли с сюрпризом?.. Они пришли с сюрпризом?» Но наконец доктор Добрая Мать, упавшая в обморок во время штурма Дома Власти вооруженными псами, пришедшая в себя и снова упавшая в обморок – отчасти от неподдельного страха за жизнь, отчасти от глубокого горя, ведь она в жизни бы не вообразила, что их с Отцом Народа славе придет конец, да еще и такой, – пришла в себя и растолковала все Старому Коню, который, понятно, находился уже в том возрасте, когда многого не мог понять без толмача.

Ничего тяжелее доктор Добрая Мать еще не делала, ибо даже при ее докторской степени, даже при прославленных риторских умениях у нее не хватало слов для такого невозможного положения. Когда Отец Народа наконец все понял, он выпрямился на диване, как пронзенный копьем. Схватился за бок, как хватаются за оружие, потому что в этот самый миг вдруг вспомнил, как его дорогой друг, брат и товарищ – правитель Уганды, правивший, как и он, со времен, когда старые деревья еще не были старыми[34], – упоминал, что всегда, куда бы ни шел и что бы ни делал, всегда носит на бедре револьвер, потому что, говорил этот товарищ, брат и пожизненный правитель, на сложной работе правления в окружении псов никогда не знаешь, как и когда настанет твой рассвет, но лично он всегда готов отправить этот рассвет обратно к его чертовой бабушке.

Конечно, Отец Народа никакого оружия не нашел, потому что пистолет не носил, – оберегать и сохранять себя он с самого начала правления целиком поручил Защитникам. И чувствовал себя под их опекой в такой безопасности, что не прислушался к требованиям доктора Доброй Матери и ее Будущего круга создать особую Тайную гвардию, собранную из Защитников родом лишь из его клана, да, толукути элитный отряд псов, чья верность в первую очередь замешана на крови, ведь в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» кровь – это все. Или, советовали они, хотя бы гвардию из зомби-гепардов или зомби-львов, ничем не связанных с жизнью, кроме службы ему, чтобы устранить любую вероятность предательства. Отец Народа всякий раз смеялся да пренебрежительно отмахивался копытом от, по его мысли, надуманных и параноических предложений, отвечая: «Это Джидада, псы любят меня и никогда ничего мне не сделают; что там – они за меня умрут». Но представьте себе: толукути вот они, те самые Защитники, и вот они делают то, чего, божился Отец Народа, никогда бы не сделали.