Носачёв Павел – Очарование тайны. Эзотеризм и массовая культура (страница 41)
Таким образом, в значительной степени представления Дерен о религии и эзотеризме вдохновлены традицией Эранос, но этим их источники не исчерпываются.
Магия
Для Дерен с ранних лет одним из центральных был вопрос, какие силы управляют Вселенной363. Ответ на него непосредственно связывался с выяснением природы магии. Последняя занимала Дерен еще со времени, когда первым импульсом реализации ее творческого потенциала была поэзия. В ранних стихах она не единожды обращалась к этой теме – например, так: «Послушай, магический знак и священное слово в песне ребенка и птичьем крике…», или: «Давайте оставим этот час для волшебства. Начав с пустоты, пусть нечто станет совершенным, хоть это и невозможно. Пусть невозможное станет реальным. Пусть невероятное станет правдой»364. Именно стремление к познанию сути магии во многом и снискало Дерен славу колдуньи у тех, кто не понимал причин этого поиска. В поздней работе о вуду она много внимания уделяет проведению демаркации между религией и магией. Отдельные ее рассуждения вполне укладываются в классические представления в религиоведении и антропологии тех лет. Если религия связана с коллективным ритуалом, то магия – действие индивидуальное. Коллективность религии напрямую вытекает из доверия человека божественным существам, проявляющим себя в ритуале и управляющим этим миром. Маг, напротив, считает, что мир к нему неблагосклонен, и богам доверять не собирается, именно поэтому он рассчитывает на совершение магических действий. Сами эти действия окружены тайной, поскольку завязаны на конкретной последовательности слов и жестов, которые можно скопировать. В религии последовательность ритуала не играет такой роли, ибо все зависит от воли божеств. По замечанию Дерен,
…там, где религиозный человек молился бы о дожде, зная, что он прольется как на поле его соседа, так и на его собственное, маг ликует и торжествует, если ему удастся ограничить ливень пределами своего огорода…365
Дерен удручал стойко закрепившийся за вуду образ магической практики, она всячески подчеркивала, что вуду – религия, и если ее жрецы делают амулеты-обереги, то направлены они лишь на противостояние магии колдунов, которые действуют в той же мифологической системе богов вуду, но не являются частью религии. Магия опирается на убеждение в существовании объективных принципов, не имеющих отношения к морали и внутреннему переустройству человека, религия, напротив, сосредоточена вокруг этого переустройства. Она выразила эту мысль афористично: «…в религии меняется верующий; в магии меняется мир»366. Эти рассуждения приводят Дерен к напрашивающейся оппозиции. Если религиозное мировоззрение коллективно, лишено техничности и направлено на преображение, то магическое мировоззрение будет значительно ближе к современной цивилизации. И здесь она проводит интересную аналогию, которую стоит воспроизвести полностью, поскольку для нас важно показать, что в своей логике она не одинока. Дерен пишет:
На самом деле, лучшим условием для магического действия является не первобытное общество с его коллективизмом, а современное с его индивидуалистическим акцентом. Именно здесь можно увидеть выдающееся зрелище работы мага: он вынашивает свои планы в одиночку или с несколькими соратниками; он лихорадочно защищает исключительное право на использование силы своего открытия или изобретения; он часто занят почти оккультными попытками угадать тот особый поворот общественного вкуса, который сделает его изобретение хитом или бестселлером; он посвящен в волшебную комбинаторику слов, приводящую к возникновению запоминающегося слогана; он участвует в сложной серии подобных каббалистическим манипуляций, включающих «контакты», рекламные заклинания и даже то, что можно было бы точно назвать коктейльными возлияниями. Более того, все эти действия ведут лишь к его возвеличиванию и процветанию и никак не связаны с общественным благосостоянием. Заклятия, эликсиры и фетиши первобытных магов – ничтожные достижения по сравнению с огромной силой современных367.
Этот пассаж иронический, что отчасти справедливо, но для верного понимания поместим его в контекст и сравним с аналогичными рассуждениями из книги совсем иного автора:
Магия есть Наука и Искусство вызывать перемены в соответствии c Волей. Пример: Моя Воля состоит в том, чтобы сообщить Миру о некоторых известных мне фактах. Для этого я беру «магические орудия» – перо, чернила и бумагу; я пишу «заклинания» – вот эти самые фразы – на «магическом языке», то есть на языке, понятном людям, которым адресовано мое сообщение; я вызываю «духов» – печатников, издателей, книготорговцев и так далее – и повелеваю им передать мое послание этим людям. Таким образом, создание и распространение этой книги есть Магическое Действие, посредством которого я вызываю перемены в соответствии со своей Волей…368
Не правда ли, похоже? Это определение магии, данное Алистером Кроули в одной из программных работ «Магия в теории и на практике». Книга вышла в 1929 году, правда была не особо известна. Кроули по праву считается ключевой фигурой в магическом ренессансе XX и XXI веков. Мы уже несколько раз упоминали его имя выше и обратимся к его учению еще не раз. В принципе знакомство Дерен с идеями Кроули не удивительно, выше мы говорили о ложе «Агапэ», руководимой Парсонсом, о моде на Кроули в кругах голливудской богемы и о встрече Сибрука с Кроули. Удивительно другое. Все считали Дерен ведьмой, воспринимавшей магию как священнодействие, она же выражает стойкое неприятие магического мировоззрения, противопоставляя его религиозному. Следуя логике Кроули, она с иронией пишет о маге, противопоставляя ему верующего. Для Дерен магия – процесс деградации, связанный с личным вырождением человека, тогда как религия направлена на его преображение, высшей формой которого она считает деперсонализацию. Именно поэтому для Дерен так важен ритуал и именно поэтому она всеми силами пыталась воспроизвести его в кино.
Очевидно, размышления над опытом деперсонализации впервые натолкнули ее на феномен одержимости, который и был одной из главных тем исследования на Гаити. Но Дерен, как человек, испытавший одержимость, относилась к ней как к уникальному религиозному опыту, поэтому вся книга «Божественные всадники» выдержана в строго научном духе. Ее стиль поражает выверенностью суждений и четкостью метода, и лишь в конце она позволяет себе рассказать о личном опыте. Стоит знать, что открывающий эту главу рассказ – наиболее яркое свидетельство Дерен о собственной одержимости, но это не единственный случай. В одном из последних примечаний к «Божественным всадникам»369 она утверждает, что после первого опыта была одержима духом Эрзули семь или восемь раз, еще несколько раз в нее вселялись лоа урожая Азака и лоа растений Локо. Причем, с точки зрения гаитян, ее одержимость была абсолютно реальной, действия духов аутентичными, а сама Дерен полностью лишалась памяти.
Как мы уже не раз отмечали выше, Дерен относилась к религии с максимальной серьезностью, поэтому и опыт встречи с лоа для нее не был лишь формой измененного сознания, раскрывающей тайны Вселенной. Согласно замечаниям Дерен, гаитяне воспринимают опыт одержимости как страшную необходимость. В ритуале важно не то, что испытает отдельный человек, голову которого, как лошадь, седлает божественный всадник. Важны действия этого всадника по отношению к общине верующих, личность тут жертва, а не просветленный. В ее книге об этом написано так:
И в той степени, в какой его сознание сохраняется в первые мгновения одержимости или осознает ее в конце, он испытывает непреодолимый страх. Никогда я не видела на лице такой муки, выражения пытки, слепого ужаса, как в тот момент, когда приходит лоа. Такое никогда не принял бы по своей воле обычный человек370.
Как видно, вновь определяющей характеристикой открытия иного мира оказывается страх, поэтому сопротивляться вхождению лоа – естественная реакция. Дерен подробно описывает, как напряженно она пыталась держать себя в руках, хотя и ощущала признаки начинающегося приступа. И неудивительно, что, опытно испытав природу одержимости, Дерен отвергала известные ей объяснения этого феномена, социальные и психоаналитические: она неплохо разбиралась в современных теориях, но они не казались убедительными. Из всех объяснительных моделей идея самогипноза представлялась наиболее правдоподобной: еще до поездки на Гаити в 1942 году она изучала литературу по теме и склонялась к этому объяснению феномена371. Личный опыт поколебал такую убежденность. Позднее, в процессе работы над книгой, по ее просьбе Кэмпбелл отвел ее на сеанс к хорошему гипнотерапевту. Тот испробовал все возможные приемы, но Дерен оказалась негипнабельна. Поэтому убеждение в реальности иного мира и в том, что для человека доступна встреча с ним, сохранялось в ее сердце.
Вопрос о деперсонализации, преображении человека смыкается с еще одной темой, хорошо развитой в западном эзотеризме. Поиски Высшего Я, некоего небесного двойника, дубля души или ее высшей части фиксируются уже в ранних гностических текстах372. В XX веке их параллельно актуализируют две традиции: юнгианская психология (отсюда стремление к Самости (Selbst) и представление о различных архетипических структурах (тень, анима), которые она призвана объединить) и кроулианская магия. Как мы показали выше, обе эти традиции Дерен хорошо знала; вот почему в ее творчестве тема умножения личности, двойничества, внутреннего преображения – центральная. Именно поэтому все персонажи Дерен – женщины, это не что иное, как попытка визуализировать внутренний опыт деперсонализации, выхода к своей высшей сущности, нахождение духовного двойника. Если бы в кино таким двойником был мужчина (а в древних текстах душа человека обычно женского рода, а ее небесный двойник – мужского), то никаких духовных ассоциаций не могло бы возникнуть в принципе. Интересно, что, как и в случае с Энгером, которому посвящена следующая глава, критики все равно видят в этом скрытый гомосексуальный подтекст. Так, статья Марии Прамаджиоре в сборнике о творчестве Дерен называется «Видя двойников: читая бисексуальность Дерен»373, хотя сама автор признается, что никаких свидетельств бисексуальной склонности Дерен нет. Современный человек, если не понимает идеологии, стоящей за действиями художника, пытается объяснить их наиболее близким культурным контекстом, это и порождает интерпретации такого плана.