Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 75)

— Да пойми же ты…

— Рой, она раскапывает могилы и пожирает трупы. Это все, что надо понять.

— Неправда. Она знает.

Я поднял ружье и выстрелил ей в голову. Потом всаживал в тело патрон за патроном, пока не уничтожил все места, где может зародиться демон. А после этого выстрелил в стену, и все слова разлетелись брызгами крови и плоти, а на их месте осталась рваная дыра наружу.

Барнс, в куртке, залитой кровью девушки, замер с ножом в дрожащей руке.

Я дослал патрон и сказал:

— Я больше не хочу это обсуждать.

После того как Барнс ушел, я расстегнул наручники, положил девушку на пол, а потом, ухватив за волосы, волоком втащил в лодку. Открыл дверь лодочного домика, сел в лодку и завел мотор за бортом.

Я направился в заболоченную часть озера. Из воды торчали черные деревья, с ветвей клочьями свисал мох. Вполне подходящее место для могилы. Я перевалил труп через борт; плеснула вода, труп ушел на глубину. Я думал о Барнсе, о том, что он говорил, о словах на стене. Жаль, что он не видит, как труп девушки тонет в зыбкой илистой мути. Да, жаль, что Барнс этого не видит. Потому что именно так и устроен мир; какой-нибудь сом сегодня наестся до отвала, вот и все перемены.

День сменился сумерками, вечерний свет померк. Я сидел в лодке и просидел бы так до темноты, но пошел дождь — сначала моросил, а потом припустил сильнее; крупные капли усеяли щербинами озерную гладь. Ну все, пора. Я завел мотор и направил лодку к сторожке.

Вернулся я без приключений. Вошел в дом. Рой меня не беспокоил. Он был у себя, наверху. Сидел тихо… Во всяком случае, старался.

Но я его услышал.

Слышно было хорошо.

Он сидел у себя в спальне и, бормоча под нос скрежещущие слова, вырезал их на коже свежевальным ножом. Вот чем он занимался. Я это сразу понял. Капли крови стучали о половицы так же, как кровь крысопауков о цементный пол в туннеле школьного стадиона. За окнами шумел дождь, но разницу между звуком дождевых капель и капель крови заметит любой.

Под шагами Роя скрипнули половицы. Я сообразил, что он стоит перед зеркалом. Прошел час, потом другой. Я слушал шум дождя. А когда Рой Барнс, заместитель шерифа, положил нож на тумбочку и улегся в постель, я услышал его жалобный стон. Тихий, гораздо тише, чем завывания кровомордых в коконах. Но я все равно его услышал.

После полуночи я прокрался по скрипучим ступенькам на второй этаж, тычком распахнул дверь. Барнс проснулся. На залитом кровью лице чернело пятно на месте разинутого рта. Я не стал дожидаться, пока он заговорит.

— Я тебя предупреждал, — сказал я и нажал на спусковой крючок.

Потом я завернул своего заместителя в простыню, стащил вниз по ступенькам и похоронил под качелями. К тому времени дождь превратился в ливень. Когда я спихнул Барнса в яму, оказалось, что в канистре, которую я принес из лодочного домика, бензина было на донышке. Я выплеснул его на труп, но в такой ливень не смог даже зажечь спичку. Пришлось бросить в яму сигнальную шашку. Она вспыхнула, выбросив зыбкие языки синего пламени, но по-настоящему так и не разгорелась.

Я швырнул в яму еще пару шашек — с тем же результатом. Роя уже захлестнули потоки воды, он болтался в яме, как кусок обгорелого мяса в кастрюле мутного супа. Цветочные клумбы у сторожки обрамлял бордюр из речных валунов. Я решил, что камней будет достаточно, и один за другим сбросил их на Роя. Провозился целый час, пока камни не кончились. А потом взял лопату и засыпал все мокрым песком, тяжелым и вязким, как цемент.

Трудная была работенка.

Но меня она не пугала.

Я сделал нужное дело, а потом уснул мертвым сном.

А сейчас, месяц спустя, я ворочался в Барнсовой кровати, слушая, как под ветром и в моих снах скрипят и повизгивают старые качели.

Отрывистый звук выстрелов привел меня в чувство. Я вскочил с кровати, схватил пистолет с тумбочки и подбежал к окну. Сквозь деревья струился утренний свет, бросая блики на стекло. Я прищурился и увидел тени, скользившие по берегу.

Кровомордые. Один с мачете, двое с ножами. Все трое бегут, как кролики, вспугнутые свирепым хищником.

Двое бросились в лес неподалеку от сторожки. Их встретил треск автоматных очередей. Кровомордые превратились в фарш и облачко красных брызг.

Выстрелы не смолкали. Я заметил вспышку дульного пламени среди деревьев, как раз там, где летом я сложил поленницу. Кровомордый с мачете его тоже заметил. Он остановился, но бежать ему было особо некуда: либо к озеру, либо к дому.

Видно, он был не из дураков и стремглав метнулся к дому. Когда он пронесся мимо качелей, я только-только поднял нижнюю створку окна, но не успел высунуть пистолет. Он взбежал на крыльцо.

Я бросился к двери, на ходу сменив пистолет на ружье. На бегу мельком глянул в окно, увидел, как из леса появились двое солдат, вооруженных автоматическими карабинами. Я не стал терять на них время и направился к лестнице.

А надо было еще раз посмотреть в окно. Тогда бы я заметил, что в песке над могилой Роя Барнса прорыт лаз.

Сдерживать себя было трудно, но я понимал, что необходимо сохранять присутствие духа. В узком пролете длинной лестницы ружье служило надежной защитой от противника внизу, а вот подножье лестницы становилось самой опасной зоной. Если кровомордый был где-то рядом, прижался спиной к ближней стене или совсем рядом с лестничным пролетом, то он смог бы перехватить дуло ружья, прежде чем я ступил бы в комнату.

Что-то звонко стукнуло о половицы, с лязгом отлетело в сторону. Что-то металлическое. Мачете? Я прикинул расстояние и стремительно выскочил в комнату. У входной двери лежал кровомордый. Дальше порога он не ушел. Только остановили его не выстрелы. Нет, его сразила вовсе не пуля.

Я увидел тварь, которая его убила, и сразу же вспомнил звуки в ночи — шорох и поскребывание, будто птицы копошились в дымоходе, строя гнездо. Дальняя стена комнаты была залеплена лоскутами кожи; на каждом вырезаны слова, и каждое слово содрано с твари, которая вылезла из трупа Роя Барнса.

Тварь сидела на корточках в прямоугольнике солнечного света у распахнутых настежь дверей. Голая, с глубокими кровоточащими порезами на ошкуренных мышцах, она склонилась над трупом кровомордого. Рука с когтями длиной со свежевальный нож скользнула по перерезанной глотке. Короткими, точными движениями демон сосредоточенно надрезал мертвую плоть. Меня он как будто не замечал. Он вырезал одно слово на горле трупа… еще одно на лице… а потом вспорол рубаху кровомордого и начал выводить третье на груди.

Я выстрелил. Монстр отшатнулся. Громадные когти процарапали дверную раму и впились в дерево. Тварь запрокинула голову и уставилась на меня. Всеми тридцатью глазами цвета илистой воды. Глаза моргнули, а потом посмотрели сразу всюду: и на труп кровомордого, и на меня, и на слова, прилепленные к стене.

Красные веки снова моргнули. Тварь поднялась в дверном проеме и двинулась ко мне.

На подбородке приподнялось еще одно веко. За ним зияла черная дыра.

Дыра втянула воздух. Я понял, что это рот.

Едва раздался первый звук, я выстрелил. Тварь отбросило назад; она снова с визгом вцепилась в дверную раму. Все тридцать глаз опять уставились на меня, черная дыра рта опять втянула в себя воздух, из развороченной груди вырвался хрип, и тут солдаты во дворе открыли огонь из автоматов М4.

Автоматная очередь прошила плоть, разорвав легкие и сердце твари. Непроизнесенное слово так и не прозвучало. Через миг остался только труп в луже крови посреди комнаты.

— Эй, старина, — сказал солдат. — Угощайся.

Он передал мне бутылку. Я отхлебнул из горлышка.

— Серьезная штука, — сказал он, рассматривая мое ружье. — А мне вот мое больше нравится, как нажмешь на спуск, так сразу рок-н-ролл. А тут один бабах, и все.

— И одного бабаха бывает достаточно, если стрелять умеючи.

Парень рассмеялся:

— Ага. Это ж главное. Эх, слышал бы ты, какие сказки обо всем этом рассказывают в Зоне безопасности. Перед тем как нас сюда забросить, нам показали какие-то невнятные телерепортажи… Ученые чего-то вещали, священники всякие. Эти твари нас без горчицы жрут, а мы их забалтывать будем, что ли?

— Я как-то раз встретил ученого, в лаборатории, — сказал сержант. — У него ко лбу чьи-то кишки прилипли, а сам он стоял на четвереньках и жевал ногу мертвого санитара. Ну я его и пристрелил.

Все рассмеялись. Я сделал еще один глоток и передал бутылку дальше.

— Да хрен с ним, — сказал солдат. — Что толку в этом разбираться? Нет, правда, кому оно все нужно?

— Знаешь, — ответил ему приятель, — говорят, что невозможно бороться с тем, чего не понимаешь. Может, и с этими тварями так же. Никто же не знает, откуда они взялись. И что они вообще такое.

— Мендес, что за фигня? Мне плевать, что они такое, я их потроха сапогами давил. А больше я ничего знать не обязан.

— Может, сегодня и не обязан, Квинлан, а вот в перспективе… ну, скажем, завтра, когда мы столкнемся носом к носу с их папашей…

Солдаты умолкли, обмениваясь встревоженными взглядами.

Сержант улыбнулся и покачал головой:

— Что, решил философом заделаться, Мендес? В дозор пойдешь первым. У тебя будет много времени, чтобы найти ответы на все мучающие тебя вопросы. Вот потом нам все и объяснишь. Если, конечно, тебя не съедят до вечера.

Смеясь, солдаты достали из вещмешков сухой паек. Паренек вернул ружье, пожал мне руку: