Нора Ольвич – Перелётная Птица (страница 7)
— Молчи. Услышат нас. Поутру знаешь, как голоса разносятся по реке? Утром всё по-другому.
Мы долго отсиживались, прячась в ивах, а когда солнце совсем уже встало, осторожно выползи из укрытия. Оглядывались по сторонам, пачкаясь, взбирались вверх по обрыву. Утро было тихим, лишь легкий ветерок шелестел травами, воздух пах сыростью. Вдалеке за полем, виднелся лес, темный и манящий, обманчиво обещающий безопасность.
— Пошли по тракту.
— Тихо как, будто затаились все.
— Не затаились, а ждут француза для сражения. Наши в Можайск сейчас стянули войско.
— Откуда ты знаешь?
— Так, ваш приказчик и говорил об этом.
Именно так я и успокаивала себя, теша надеждой.
В отчаянии с губ слетали сами слова молитвы.
— Ты молись, конечно, но знаешь, нам лучше шибче идти. Если попадём в город к вечеру попрошу тебя дать мне гроши, свечку куплю и поставлю во здравие… Дашь?
— Дам, конечно, как не дать. Слышишь? Кто это?
Остановившись, мы смотрели друг другу в глаза.
Его зелёные с крапинками впитывали мой образ и вроде даже как посмеивались.
— Как есть телега катит. И птица вон взлетела испуганно. Кто это такой смелый? Не знаю. Укройся. Залечь тебе нужно вон в кустах.
— Там болотина.
— Беги!
Я пустилась в бег, задрав юбку, не чувствуя под собою ног и вновь оказавшись в воде, передёрнула от холода всем телом, глубоко дыша.
Голоса приближались.
Вода сжимала тело ледяным кольцом, я не могла остановиться. Каждый шаг давался с трудом, ноги утопали в скользком илистом дне, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, прерывистые рывки. За спиной слышался топот, и я знала, что они близко. Руки хватались сами за кусты. Изрезанные, они кровоточили. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди, но страх гнал вперёд, заставляя забыть о боли и усталости.
— Мадемуазель Эжения, вернитесь! Батюшка ваш в Москву собирается. За вами послал. Вернитесь! Он приказал забрать вас из монастыря.
Хотела кричать, что не мадемуазель Эжения я вовсе, что это ошибка какая-то. Что устала до одури, промёрзла и хочу домой к своим настоящим родителям.
Ещё вполне осознанно сняла с себя сумочку двадцать первого века и умышленно утопила её в болотине, втаптывая ногами в ил. Повязала платок на голову. А после одумавшись, освободила ступни от кроссовок.
Шла обратно босая, практически по пояс в воде, путаясь в длине юбки, вновь раздвигая руками кусты. Стучало сердце в висках. И хотелось кричать от страха.
Дрожа, кусала губы до крови.
А увидев крупного мужчину в сюртуке тёмного цвета, заглянув ему в лицо, вдруг поняла, что рыдаю взахлёб. И заикаясь буквально не могу сказать ни слова.
— Святые угодники!
Он подхватил меня под мышки, вытянув из воды и вдруг разволновавшись, вконец, кликнул Степана.
— Без сознания она! Живой бы довезти до батюшки, сигай в телегу, стели мешки и шинели.
Всё остальное было бредом.
Меня качало немилосердно и трясло от озноба. В бреду я звала крестьянского мальчика Степана, прося его не бросать меня одну на болотах. А после слышала конную многочисленную поступь, скрип колёс и голоса.
Голоса.
Зовущие меня.
Крики и рыдания.
А ещё видела палату в больнице двадцать первого века и девушку на кровати, трубки, тянущиеся к её вене, и мою мамочку, что склонилась над нею.
— Женечка, они обязательно найдут, кто стрелял!
Она тихо плакала:
— Доченька, ты только живи!
Глава 3
Руки неистово, и с силой сжимали поводья, когда бывалые вояки слышали горячительный шёпот дочери генерала Виктора Михайловича Бутенева.
В бреду она сбивчиво шептала что-то, стараясь вырваться из рук лекаря. Рассказывала о том, как бежавшие пленные французы, без разбору стреляли в послушниц и монахинь на берегу речушки близ горящего монастыря.
Она замолкала и тогда, только совсем равнодушный не читал в душе молитву, желая только одного: — довести девушку живой до родной бабки, которая проживала в Москве.
А после она звала Степана, и только когда деревенский, крепостной мальчишка, сидя рядышком на сене, шептал ей о том, что всё у них будет хорошо, девушка забывалась спокойным сном.
Небольшой вооружённый отряд выехал из Можайска, почитай, как день с небольшим назад. Его ход сдерживали едва ползущие по дороге телеги с раненными. Но для того он и был отряд, чтобы сопровождать.
***
Время медлило, и каждый час был испытанием. Это было вчера. Солнце всё выше поднималось, обжигая землю, и все в обозе старались сохранять спокойствие.
Раненые, укрытые под простыми холстами, тихо стонали от боли. Патрульные солдаты, настороженные и усталые, не могли позволить себе расслабиться. Всем до сих пор слышались звуки сражения — глухие разрывы и громкие крики, топот копыт и лязг оружия.
А сегодня поутру, возможно, часа через четыре, как расцвело, вдали, на линии горизонта стали видны кремлёвские купала Первопрестольной.
Оставалось совсем немного.
Это было и хорошо, и плохо.
Ведь линия фронта неумолимо приближалась.
***
Можайский предводитель стал заниматься военными приготовлениями, когда ещё война не началась и француз не перешёл Неман.
Ситуация перед летом 1812 года была не то чтобы странной, она предсказывалась слишком многими. Но в это не верили. К тому времени русские воины уже не раз сталкивались с французскими войсками на европейском театре военных действий. К началу войны Бонапарт подмял под себя всю Европу, однако он оставался быть нашим союзником.
Императорский двор имел полную информацию о возможном нападении. Однако в это мало верилось.