Нора Ольвич – Перелётная Птица (страница 6)

Сознание, устав винится перед родственниками за сорванную свадьбу, испуганно металось, страшась задать самому себе самый главный вопрос на этот момент:

«- где мы»?

«- я точно помню, что кладбища не было, уходила в поля именно со внутреннего двора, а с него сейчас и начинается старая и покосившаяся кладбищенская ограда».

Превратившись в соляной столб, молила солнце окончательно зайти за горизонт. Наверное, впервые в жизни не страшась темноты.

«- где я»?

— Что застыла дурь несусветная? Присядь. Или и ты шальную пулю отхватить захотела? Чему вас в монастыре только учили? Не слышала разве? Стреляли.

От хриплого шёпота, звучавшего со стороны кладбищенских крестов, я кулём осела в сажу и грязь. В голове поднимался жар. Ничего не понимая, шепнула, что в монастырях учат молитвам, наверное.

— Молитвам. Это да.

Чей-то протяжный голос и неуловимое движение в мою сторону. И я ощутила возле себя человеческое тепло. Глаза привыкали к темноте. — Ты кто?

— Стёпкой кличут. А ты?

— Евгения.

На языке вертелось отчество, его я привыкла называть всегда перед учениками. Но то был не ученик, и он меня опередили.

— Сестра?

— Кому?

— Значит, послушница Эжения это ты? Тебя искали монахини после пожара, говорили, что батюшка за тобой из города подводу прислал. Пошли.

— Нет, это не я.

— Хватит тайны разводить, пленённый француз повсюду рыщет. В город подаваться надо.

— В город? Француз?

— Тьфу ты! Ты от любви своей к этому месье совсем головы лишилась? Выбираться нужно. Пошли!

И пацан, выскочив из укрытия, если можно было правильно судить по звукам, рванул в сторону кладбища. Он будто знал, что это единственное место, где можно спрятаться. Место, где тебя не найдут. Там среди могил, старых деревьев и памятников, можно переждать и собраться с мыслями.

«- А вдруг найдут»?

Страх меня погнал за ним.

— Подожди, Степан.

— Стёпкой зови. Мне так привычней. Грамоте оне обучены, подумаешь.

Он шмыгнул носом, вновь где-то совсем рядом, я слышала, как мальчишка сморкнулся в темноту и отёр пальцы о штаны, а после взял меня за руку.

Хотелось достать влажную салфетку из сумочки.

«- полное отсутствие воспитания у ребёнка».

Но ударом в висок толкнул смысл сказанных слов этим самым ребёнком о том, что француз повсюду рыщет.

«- какой француз, какой месье, что за бред»!

«- я не послушница»!

«- молчи, дурёха, а то проколешься».

Эта мысль была сродни той, которая бесновалась в голове, когда мы стояли у кабинета директора с Игорем.

«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».

Эта фраза, прилетевшая будто на крыльях той самой птицы перелётной, что показала мне своё крыло в двадцать первом веке, стала девизом всех последующих дней и ночей.

Мы шли со Степаном в ту ночь очень долго. Он молчал, будто, боясь спугнуть меня. И только часа через четыре спросил тихо.

— Устала?

— Да.

— Привал?

— Да.

— Хорошо. Я тут знаю одно место.

Мне кажется, мы вновь направлялись в тот самый лес, который приютил меня днём. Или нет? Верно нет. Ушли уже далеко. Сколько километров отмахали? Но возвращение под укрытие из берёз именно сейчас, казалось, мне очень опасным.

— Не пойду в лес. Давай спустимся к реке и укроемся под обрывом в ивняке.

— И то верно. Ты там схоронилась? После пожара?

— Да.

— Приказчик ваш бесновался больно разыскивая. Говорил, что не вернётся без тебя в город. Что батюшка твой генерал с него шкуру сдерёт живьём.

— Пожар?

— Почитай, что седмица прошла. Пленные, раненые французы подожгли поленцу дров и вот… Паника! Оне сами сбежали, прихватив орудие охраны.

— Сбежали?

Мне стало по-настоящему страшно. Пленные. Жестокие и голодные. Звери в обличие людей.

— Ты будто не в себе.

— Страшно мне, Стёпа. Все мечты рухнули, любовь умерла. Я будто целый мир потеряла.

— Слышал я про твоего месье благородного. Бросил он тебя и в Брюссель укатил, так монахини говорили. Не горюй, я тебя доставлю к батюшке.

— А сам?

— На войну подамся. Сытая жизнь, скажу я тебе, на войне. Одно наслаждение канониром возле пушки служить. Кашу в обед тебе положено и краюху хлеба, опять же взвар сладкий. Про масло слышал, но не верю… Каждому, знаешь ли масла не напасёшься…

Слушая наивный бред сорванца, прислушивалась, стараясь не засыпать. Прижала его к себе. Так было теплее.

А ночная река жила своей жизнью. Мягкий плеск водицы создавал особую атмосферу без посторонних звуков. К утру всё окуталось туманом, словно невеста в белоснежном одеянии прошла.

Река явно доносила до нашего внимания плеск своих обитателей — это были рыбы, лягушки, птицы и даже, наверное, таинственные существа, которые прятались в её глубинах.

— Держи корку монастырского хлеба. Он обгоревший немного, но ничего.

— Спасибо.

Мальчишка вытащил из-за пазухи грязный сухарь.

По обе стороны берегов затаились деревья, склоняющие свои ветви к воде, словно желая услышать секреты о создании всего мира. Лунный свет до самого рассвета играл на поверхности, рисуя сказочные картины.

А голоса «таинственных существ» мы точно услышали поутру. И не понимая, что творим, прижались со Степаном друг к другу едва дыша.

— Господи помоги.

— Ш-ш-ш, мамзель. То вроде не французы.

— Какая я тебе мамзель!