Нора Адамян – Избранное (страница 36)

У нее был смущенный, почти виноватый вид. Георгий взял белый листок.

«Скончалась бабушка Заруи хороним завтра соседи».

10

К затоптанному полу прилип большой коричневый лапчатый лист. Эти листья обреченно слетали с деревьев, настилались на землю, и от них в воздухе стоял горький, сырой запах осени.

И в большом опустевшем павильоне, едва из него вынесли утварь и посуду, едва опрокинули столик на столик, сразу запахло сыростью и запустением.

Нина огляделась вокруг. Ничего не осталось. Все подсчитано, взвешено, вывезено, сдано. Закончился сезон павильона-закусочной. Не бог весть с какими прибылями, были годы и повеселей, так сказали в курортторге, но и без особых убытков.

Списали актом два десятка ложек и вилок, положенное количество посуды, электрическую плитку, четыре клеенки. Прогоркло два кило масла, испортилось три кило колбасы. Кладовщик заодно подкинул несколько вздутых банок консервов. Это все тоже списали. Бухгалтер Мария Павловна вздохнула, но милостиво согласилась: «Такое ли еще списывали!» Неизвестно, куда делась сотня яиц. Их стоимость вычли из Нининой зарплаты. «Без этого не бывает», — сказала та же Мария Павловна.

Ну что ж, Нина не была уже больше «телком». Она научилась правильно, с пеной разливать пиво, освежать в духовке черствые булочки и пирожки, омолаживать сыр, заворачивая ломтики в мокрую салфетку и держа над паром. Научилась заставлять расплачиваться пьяных, правильно составлять отчетность, ладить с кладовщиком.

И вот кончился сезон.

Мардзият стояла у дверей, как всегда молчаливая и спокойная. С ней Нина доработала лето. Мардзият делала свое дело не торопясь, не утруждая себя. Пол мыла при помощи швабры, не добивалась хрустального блеска посуды, не крахмалила полотенец. Не было у Мардзият потребности превращать каждое повседневное дело в творчество. Много раз Нине хотелось вырвать из ее рук тряпку, выскоблить пол до медового цвета, перемыть посуду речным песком, протереть мутные стекла.

Но в тот день, когда Кочетков вместе с Тасей вошли в павильон и сели за столик, Нина вполне оценила свою помощницу.

Тася дважды потребовала, чтоб ей переменили стакан: «Да вы ж мне опять грязный подали…»

Кочетков заявил, что ему недовесили колбасу: «Интеллигенцию здесь развели, понимаешь… Подайте жалобную книгу».

Тогда Мардзият подошла к ним плавным мелким шагом, сказала Кочеткову несколько слов и буквально вывела его. Он шел к двери, подчиняясь движению ее маленькой руки. На Тасю Мардзият даже не взглянула и стакана ей больше не подала.

Она вернулась и встала у стойки с прежним невозмутимо-задумчивым видом.

— Что ты ему сказала? — не выдержала Нина.

— Он знает, — уклончиво ответила Мардзият. — Если я развяжу язык, ему совсем плохо будет.

А потом, когда посетители разошлись, объяснила негромко, не глядя на Нину:

— Если человек немецкий сапог целовал, как собака немцу в рот смотрел, из его рук хлеб жрал, что такому человеку будет?

— Кочетков? — спросила Нина.

— Водку немцам таскал, девчонок приводил, дорогу немцу показывал. Наш дом рядом стоял. Я все видела.

— Судить его надо, — убежденно сказала Нина.

— Судить, — повторила Мардзият, — а у него внуков шесть. Жена горевать будет. У дочери на работе неприятности могут быть. Внуков его задразнят. Не хочу. Устала я, Нина, видеть, как люди плачут.

Отношение к деньгам у Мардзият было особое. Если у человека не хватало на кружку пива одной или двух копеек, она ему пива не отпускала, а как-то нашли на полу под столиком мятую трешницу, так побежала за два километра на базу, шоферов спросить, не потерял ли кто деньги. За квартиру с удовольствием получала с Нины пятнадцать рублей, а Гаянке повесила на шею старинное ожерелье из маленьких золотых чешуек и равнодушно пожала плечами, когда Нина запротестовала против такого дорогого подарка. Гаянка ревела и вернуть ожерелье не соглашалась.

— Это же чи-сто-е золото! — кричала она, рыдая.

Пришлось отдарить Мардзият нарядным бельевым гарнитуром.

Жить с ней было легко. Она не вникала в оттенки Нининых настроений, не проявляла ни заботы, ни чуткости. А ее дом — большая комната с кирпичной печкой и вмазанным окном — был для Нины убежищем и спасением. Здесь она жила как хотела, не улыбаясь, не благодаря. Дети ходили в школу. Дрова распилены и сложены. Картошка недорого куплена у семьи, переехавшей в Пятигорск.

— Перезимуешь, — говорила Алена. — Теперь ты в курортторге свой человек. Они тебе всегда любых продуктов по своей цене выпишут.

Нина в последний раз заперла павильон. Мардзият поплыла в горку к дому, а Нина свернула к поселковому Совету — отдать ключ.

На горы спустились клочковатые облака. В ущелье остро пахло дымком и грушами. Диких груш в лесу уродилось множество. Ребята уже натаскали целый мешок. Теперь у Нины будет время, и они вместе пойдут за грушами, за грибами, за орешками. Она приберет к рукам Гаянку и поймет, что происходит с Артюшей.

— Обездоливаешь ты детей своей гордостью, — осуждала ее Алена, — оторвала ты их от привычной жизни. Ты посмотри на мальчика — совсем переменился. Такой ласковый был, открытый…

Нина понимала ее намеки, но не могла отослать Артюшу к Георгию. Она не хотела думать, что ему там будет лучше, особенно теперь, после смерти бабушки Заруи. Артюша был ее ребенком. Целый год она проносила его, двухлетнего, на руках, когда на неправильно сросшиеся косточки врачи наложили особые шины. Он ей достался труднее, чем дочь. Он был ей ближе добротой, отзывчивостью, незащищенностью. Дети должны быть около матери, даже если им пришлось уехать из хорошей квартиры в простую хату; с подвесным умывальником!

А Георгий в одном из писем попросил, чтоб она писала ему до востребования. Что за жизнь там у него?..

Байрамуков диктовал машинистке.

— Иди, иди, — крикнул он Нине, — я слышал, большая недостача у тебя. Плохо твое дело.

Это была его манера шутить.

— Совсем плохо, — сказала Нина, — вот ключи вам принесла.

Она думала, что отдаст ключи и уйдет. После ночной встречи она относилась к Байрамукову настороженно, но он, видимо, не придавал таким пустякам никакого значения. Да и что было? Ничего не было.

Кончив диктовать, Байрамуков уселся за свой стол и, обхватив рукой подбородок, молча смотрел на Нину.

— Там все в порядке, — сказала она, — курортторговское имущество мы сдали. Столы и стулья они не стали брать. Теперь окна и двери заколотить надо.

Он отмахнулся:

— Это заколотим. Мне надо думать, что с тобой делать.

— Вам-то что думать? — удивилась Нина.

— А кто должен думать? — Байрамуков вздохнул. — Ты теперь мой кадр. Трудоустроить тебя надо? Надо! Я должен думать. Жалко, ты не доктор. Доктор мне сейчас требуется.

— А инженер не требуется? — дерзко спросила Нина.

— Инженером ты не можешь. А в торговую точку не хочешь.

Это он угадал. В торговую точку она не хотела.

Байрамуков повздыхал и опять снял телефонную трубку.

— Леонид Петрович? Байрамуков беспокоит. Дело есть. Хорошо, сам приеду. Сейчас приеду.

— В заповедник поехали, — сказал он Нине.

И хотя до заповедника было не более трехсот метров, Байрамуков кивнул Нине на дребезжащий «Москвич» и сам втиснулся на шоферское место.

В двухэтажном белом доме заповедника Байрамуков оставил Нину перед дверью с дощечкой «Директор».

Нина стояла в коридоре, смотрела в окно на пестрый цветник перед домом и прислушивалась к тому, что говорили в кабинете. Слышно было только Байрамукова. Голос Леонида Петровича звучал ровной однотонной нотой. По коридору изредка проходили сотрудники заповедника. Девушка, нескладная в своей худобе, подчеркнутой узким свитером, приветливо спросила у Нина: «Вы кого-нибудь ждете?» — «Жду», — ответила Нина. Девушка кивнула и отошла. Но за это время Нина упустила начало разговора о себе. Байрамуков кричал:

— Почему я тебе строителя приведу? Строителя я себе возьму… Просто женщина. Тебе надо работать? И ей надо.

Что-то невозмутимое, негромкое проговорил директор.

— Пустой разговор, — крикнул Байрамуков, — в горах лучшие пастбища нельзя тронуть — заповедник, дерева в лесу срубить не даешь — заповедник. Даже медведя убить не позволяешь. А я тебе одного человека привел, ты не можешь его на работу устроить. Ты мне ни в чем навстречу идти не хочешь. Такое отношение, да?

Леонид Петрович что-то спросил.

— Высшей культуры, может быть, не имеет, — ответил Байрамуков, — но человек вполне грамотный.

Снова тихий вопрос, и опять взорвался Байрамуков:

— Тебе за твои пятьдесят рублей и языки знать надо? Хорошо. Английский знает. Немецкий знает. Еще что надо? Французский тоже выучит. Пожалуйста!

Нине хотелось работать в этом большом тихом доме. «Пробойнее надо быть, ангел мой, за себя не скажешь, кто же за тебя скажет», — вспомнила она Тасины поучения и открыла дверь.

— Вот эта женщина, — обрадовался Байрамуков, — еще благодарить будешь за такого работника.

До сих пор Нина много раз встречала Леонида Петровича в мятом пыльнике, в сапогах. Сейчас, в синем костюме и белой сорочке, он неожиданно оказался молодым и красивым.

— Сами договоритесь, — удовлетворенно решил Байрамуков, — чтоб все хорошо было.

Леонид Петрович молчал. Он не встал с места, когда в комнату вошла Нина, не встал, чтобы проводить Байрамукова. Он не знал правил хорошего тона или отвергал их и жил по своим правилам.