Нора Адамян – Избранное (страница 38)
— Здравствуйте, Нина Григорьевна.
Не глядя ни на кого вокруг, обратив все внимание на Нину, он проговорил ровненько, заученно:
— Мама велела сказать, как вы теперь в заповеднике будете работать, то полосочку картошки, что вы у Григоренковых купили, чтоб вы нам продали. Потому что в заповеднике сотрудникам хорошую картошку по три копейки за килограмм дают, а мелкую — по две. Мама сейчас вам три рубля посылает, а еще три рубля бабушка в получку отдаст. А ту цену, что вы им дали, вам все равно никто не даст, и еще вы два рядочка подкопали…
Она ничего не успела ответить. К ней бросился Артюша, припадая на больную ногу, теряя равновесие.
— Нина, прогони его! — отчаянно кричал он. — Прогони его, за шиворот, за шиворот… Не давай им ничего, выгони…
Он весь дрожал от ненависти и отчаяния, а Вениамин будто не видел и не слышал Артюшу. Он улыбался. Тоненько, выжидательно улыбался.
Непереносимой была для Нины эта наглая усмешка.
Значит, есть люди, которые могут зло улыбаться и быть при этом счастливыми… А она? А ее дети? Что ждет ее? И что будет с ее детьми? Что уже успели сделать эти люди с ее ласковым, отзывчивым мальчиком?
Надо набраться сил и жить так же, как они. Так же.
— Пошел вон! — крикнула Нина мальчику. — Убирайся вон и не смей сюда ходить!
— Я? — захлебнулся Вениамин, и все его мелкое личико словно помертвело. — Ведь это тогда не я его гнал, честное слово… Я не хотел…
— Вон! — крикнула она еще раз.
Он внезапно рванулся и быстро пошел к выходу. Нина кинулась к двери. Она видела узкую мальчишескую спину, опущенные плечи и втянутую голову. Чтоб усилить в себе чувство гнева и решимости, она снова представила себе его улыбку и вдруг ясно увидела, что не наглым, а искательным и молящим было это жалкое, детское лицо.
И тогда с горьким раскаянием Нина бросилась за уходившим мальчиком, догнала его на узенькой корявой дорожке, хватала за сухие мальчишеские руки, за гнущиеся плечи. А он отворачивал искривленное лицо, прижимал подбородок к груди и прерывающимся голосом повторял: «А ну вас, ну вас», — навсегда отказываясь от ее добра и участия, а может быть, отныне от всякого добра и участия.
Нина вернулась в свой разворошенный дом и легла на кровать. Ей неприятно было и настороженно-спрашивающее лицо Артюши и удивленная гримаска Гаяны.
Долго лежать было нельзя. Остывала вода, а дрова приходилось экономить. Нина встала и начала стирать.
11
В городе, у развилки пустынных рассветных улиц, Ваче замедлил ход и чуть повернулся к Георгию. Георгий мотнул головой — прямо. Прямо — означало в комнату бабушки Заруи, на ее жесткую, покрытую потертым ковром тахту. Там, среди ветхих вещей, как бы продолжающих ее жизнь, он отлеживался, когда ему приходилось плохо.
Но так плохо, как сейчас, еще ни разу не было. Георгий не знал, как переждать время до утреннего часа, когда легче сообщить близким Андраника о его гибели. Легче только потому, что не будет крика в предутренней тишине, уже проснутся соседи, уйдут в школу дети.
Большим, тяжелым ключом Георгий открыл дверь. Прямо из дворика, где росло тутовое дерево и осеняла стены жилистая виноградная лоза, он вошел в темный закуток — переднюю, а потом в комнату старого дома с толстыми стенами и маленькими окнами. После гибели внука бабушка Заруи обменяла свою комнату в новом доме с ванной и балконом на это жилище, более подходящее ее складу жизни.
Как был, в пыльных сапогах и брезентовом плаще, Георгий повалился на тахту, положил под голову большую тугую подушку — мутаку и закрыл глаза. Сейчас же он снова увидел эту серую, как бы расплавленную, сжиженную массу, у которой нет даже точного названия. Она ползла, заполняя котлован тоннеля, исторгнутая из глубин, изрыгнутая землей, и неизвестно, сколько ее там было…
А в самой глубине горы, в тоннеле, уже умер, захлебнулся Андраник, поглощенный этим оползнем. Человека невозможно было не только спасти, но даже мертвого найти и извлечь из этой западни.
За всю историю тоннелестроения такой случай был еще только раз — где-то во Франции. Этого нельзя было ни предусмотреть, ни предотвратить. Но разве не Георгий послал Андраника на Гюмет?
И почему за два часа до катастрофы Андраник отослал всех людей с этого участка? Каким чутьем или знанием и талантом он обладал? Оставшись один, он осматривал крепления, выстукивал стены, как врач выстукивает больного. Значит, чуял что-то, чуял, искал. Что-то ему не нравилось. Последнее слово, которое слышали от него люди, было «бегите». Не кричал «спасите», не призывал на помощь, он отсылал их прочь. Гнал. А из прорыва, из обвала стремительно поползла и накрыла его эта пакость…
Со вчерашнего дня все управление — в поселке. Теперь тоннель поведут другим путем — геологи проделают самые тщательные изыскания. Но Андраник останется замурованным в горе навеки. И это Георгий его туда послал. Снял со спокойной, безопасной работы на море. Под свою ответственность. А в чем ответственность? Чем он ответит? Выхлопочет семье пенсию? Устроит детей погибшего в интернат? Пошлет его жену в санаторий? Все это теперь сделается само собой и без Георгия. И даже обелиск установят на проклятой скале в память Андраника. Но что мертвому от всего этого?
Георгий встал. Уже наступило утро, и надо было идти. Превозмогая тяжесть своего тела, достал из ящика облезлой тумбочки старую безопасную бритву, наточил тупое лезвие о граненый стакан. Он отвык бриться этим варварским способом, порезался во многих местах, протер лицо кончиком платка, смоченного одеколоном, который хранился на комоде у бабушки Заруи с незапамятных времен.
Медлить больше нельзя. Он знал, что должен идти в этот дом, идти сам. Кого же еще туда послать?
Улица была залита солнцем. Женщины несли с рынка корзины с яркими пучками зелени и кульками первой черешни. У Андраника трое детей.
«Все на весенний мотокросс!» — призывала широкая рекламная лента, протянутая высоко поперек улицы.
Нехорошо идти одному. Если бы сейчас с ним была Нина. Она знала Андраника. Она умела быть рядом, когда нужно…
Может быть, позвонить Симону?
Но он уже поднимался по лестнице большого дома. Андраник жил на третьем этаже. За дверью громко разговаривали. Георгий постоял на площадке — дал им еще минуту счастливой жизни.
Он знал, что близких надо как-то подготовить, но сделать этого не сумел.
— Рухнул твой дом, женщина, — сказал он жене Андраника, когда она открыла дверь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Он не знал, какое теперь время дня. Если бы сказали, что вечер, он поверил бы. Но на башенных часах было всего половина десятого, и в его доме еще все спали. Надо бы умыться, переодеться, поесть. Впереди лежал огромный, трудный день.
Георгий пошел на кухню. Она показалась ему очень светлой и просторной. Он сел у стола, положил голову на руки и задремал.
Его разбудил Левик. Эвника требовала, чтобы ее сын называл Георгия папой. Из-за этого между ними еще оставалась неловкость — мальчик предпочитал обходиться без всякого обращения. И сейчас он голосом заговорщика спросил:
— Вы пьяный?
Георгий отрицательно помотал головой и потянулся.
— Вы никогда не бываете пьяный?
— Бываю…
— А что случилось? — спросил Левик.
Они говорили шепотом. Часто так по утрам они встречались на кухне и говорили шепотом.
— У вас тоннель рухнул? — допытывался Левик.
— Человек погиб.
У мальчишки было это шестое, восьмое или какое там еще чувство. Он промолчал, только спросил:
— Будете пить чай?
Бесшумно передвигаясь, он зажег газ, поставил чайник и снова сел напротив Георгия:
— Весь тоннель забило?
— Откуда ты знаешь?
Оказывается, они узнали все еще вчера. Эвника вечером позвонила в управление, и ей все рассказали, и про гибель Андраника тоже.
Так как же она могла спать сейчас, когда Георгий пришел домой!
Мальчик кинул быстрый взгляд в угол, и Георгий в тот же миг понял, почему кухня показалась ему такой просторной. В ней не было холодильника.
— Где холодильник?
— Унесли, — ответил Левик, будто это что-то объясняло. — Хотите яичницу?
— А кофе есть?
— Только немолотый…
Левик сбивал яйца, для омлета, а Георгий молол кофе в старенькой мельнице, которая уже стерлась и крушила зерна медленно и крупно.
— А между прочим, почему ты не в школе? — спросил Георгий.
— Вы пока никому не говорите, — Левик домывал сковородку, — я ушел из школы. У меня уже по двум предметам прочные двойки. Лучше я больше не пойду…
— Из-за двоек?
— Вообще. Я не могу десять лет болтаться в школе. Это очень много. Выходит, четверть жизни. Не стоит.
— С тобой не соскучишься, — сказал Георгий. — И давно ты не ходишь в школу?
— Третий день. Только никому не говорите.