Нора Адамян – Избранное (страница 17)
Нина открыла окно. Ее ударила пронзительная прохлада. Дрожа, она накинула платье, осторожно опустила за окно табуретку и вылезла в садик.
Корова повернула к ней голову и глубоко вздохнула.
— Пошла, пошла, — негромко сказала Нина, не зная, как к ней подступиться.
Чуть пригнув лоб с острыми рогами, корова смотрела внимательно и выжидающе.
«Боюсь. Корову из сада выгнать не могу», — подумала Нина.
Она решительно вырвала попавшийся под руку высокий стебель и шагнула на пухово-мягкую клумбу.
— Дрянь такая, я вот тебя сейчас!..
Корова чуть подвинулась, не то сдаваясь, не то примериваясь, как удобнее боднуть. Но Нина отступила в сторону и хлестнула ее по раздутым бокам.
— Пошла, пошла, — повторяла Нина.
И черная коровенка, совсем не такая большая, как показалось из окна, послушно протрусила через цветник, через полоску картошки к соседнему дому, откуда явилась, повалив забор.
Нина попробовала поднять деревянный забор. Он встал, неожиданно легкий, извиваясь волнами и норовя снова завалиться. Пришлось подпереть его палками и большими камнями. В белесом свете еще далекого утра разрушения в саду выглядели очень грустно. Примятые, разворошенные кусты георгинов, пригнутые к земле плоские стебли гладиолусов, истоптанные ряды картошки. Туман не давал рассеиваться запахам. Остро пахла растревоженная картофельная ботва, затоптанные цветы, примятый душистый табак.
Возвращаться в дремотное тепло дома Нине не хотелось. В сарае она нащупала прислоненную к стене тяпку и взялась за работу. Поднимая поникшие кусты, Нина подбивала их прохладной землей, и они снова вставали, отряхивая с листьев тяжелую росу. С цветами пришлось возиться долго. Небо уже порозовело, когда Нина принялась окучивать картошку, заодно пропалывая полосу, отбрасывая к забору бурьян, срезанный острой тяпкой. Она скинула легкие тапочки и стояла босиком на холодной земле. Дымчатые облака, отрываясь со склонов гор, поднялись к небу маленькими оранжевыми клубочками. Кусты картошки вставали на густо-черной земле, как большие зеленые букеты. Заверещала первая птица.
Потом Нина расстелила под яблоней кусок брезента, укрылась старым Алениным ватником и подогнула ноги к самому подбородку, так что ватник укрыл ее всю. Так она уснула и долго не могла проснуться, хотя под ватником стало жарко и кто-то наклонялся над ней, приговаривая ласково-укоризненные слова.
На брезенте сидела Алена и отводила назад рассыпавшиеся Нинины волосы. Лицо у Алены было грустное и голос жалобный:
— Ну что ты, Нинушка, к чему это? Уж будто я или Таська не пропололи бы? Встала ночью, даже обидно мне…
А день был яркий и горячий от прямо падающего солнца. В такой день хотелось провернуть гору работы, наесться огурцов с молодой картошкой, идти по обросшей травами дороге в широкое ущелье, не зная куда.
— Дурочка ты, Аленка! Корова ночью забор повалила. Все гладиолусы стоптала.
— Разбудила бы нас. Это Умаровых корова. Такая блудня! А ты теперь не выспалась, простудишься еще. Я-то думала вас на перевал наладить, да пожалела тебя будить. Николай с полчаса как уехал.
Ах, как хотелось Алене создать для Нины курортно-отвлекающую жизнь с пикниками, прогулками, с поездками к нарзанному источнику, на озеро, на высокогорные поляны!
Когда Николай сообщал: «Собери меня, я до вечера на Гоначхир», — Алена тут же командовала:
— Ребят возьми. Нинуша, собирайся! Пока Николай там управится, вы погуляете, ягод пособираете, полюбуетесь. Вот я вам сейчас ватрушек заверну, хлеба, лучку зеленого.
Они побывали на Гоначхире, где высокие ели стояли, как пирамиды, а на вырубках тесно краснела земляника. На реке Гоначхир строили мост. Среди скал люди в брезентовых куртках обрубали бревна. Белая щепа осыпала берега реки, как снег. Остов будущего моста висел над рекой, и рабочие легко пробегали по бревнам, не обращая внимания на бешено вспененную воду.
На Домбайской поляне, по тропке, ведущей к ледникам, перед ними бежал пестрый удод. Когда они нарочно отставали, он оглядывался и ждал их, раскрывая и складывая веером рябой хохолок. Он бежал долго, до самой полосы снега, указывая им верный путь.
В лесу, у туристского шалаша, на плоском камне их ждала любопытная ласка. С огромным интересом, вытягивая тельце в одну длинную шею, она смотрела, как люди пили из бутылки молоко. Не смущаясь, зверушка подтягивалась ближе, замирала, поднимаясь на задние лапки, подрагивала передними, похожими на ручки с длинными ногтями.
Но горы, ледники, леса существовали сами по себе, и не было у Нины ощущения единства с этим великолепным миром. Не приносил он покоя. А дома Алена заботливо меняла цветы в вазе, пекла пирожки, создавала условия…
Она не хотела слышать о денежных расчетах между ними. Чувствуя себя обязанной, Нина покупала дорогие закуски, брала на рынке по нескольку килограммов мяса, подарила Алене хрустальную вазу, которая понравилась ей в магазине курортторга.
Деньги уходили быстро и почти бесцельно. Алениных расходов они не сокращали, а Нина никак не могла определить бюджета своей семьи. Того, что посылал Георгий, ей не хватало, хотя жила она у Алены на всем готовом. Ей надо было переменить свою жизнь. Пойти на любую работу, заполнить пустые дни каким-нибудь делом и зарабатывать деньги.
Алена верила в счастливое чудо и ждала его. Примерно раз в две недели она вынимала из почтового ящика вместе с «Правдой» большой конверт со штампом Гидростроя. Подавала она его Нине с подчеркнутым безразличием, но потом, стоя у плиты или роясь в грядках, украдкой поглядывала в ее сторону. Нина читала вслух, что Георгий интересуется их жизнью и здоровьем, сообщает, что наступила сильная жара, шлет привет Алене и Николаю, отправит деньги двадцать первого, целует…
Алена сжимала маленький бледный рот.
Один раз Нина слышала, как она наставляет детей:
— Что это вы отцу письма не напишете? Хоть описали бы, как отдыхаете, как на водопад ходили, с кем познакомились. Ему ведь это интересно.
Гаянка ответила:
— Это очень много писать надо. Я приеду и все расскажу, так будет еще интересней.
— Что писать — июнь уже прошел, а в августе мы домой уедем, — рассудил Артюша.
Не стесненные ни стенами, ни временем, дети жили каждый сообразно своему характеру.
Гаянка пропадала на турбазе. Она лезла играть с туристами в волейбол и пинг-понг, хотя чаще ее участие в игре заключалось в подноске мячей. Она посещала инструктажи и беседы по туризму, кино и танцы. Но больше всего любила торжественные встречи туристов, возвращающихся из далеких походов.
С утра Гаянка томилась:
— Тетя Алена, букеты будем готовить?
— А как же…
В полдень она начинала вертеться вокруг Алены:
— А помните, мы прошлый раз чуть не опоздали…
— Ну, до семи-то они не придут.
— А вдруг придут?
Она так приставала, что Алена начинала сердиться:
— Отвяжись, худая жисть. Иди режь сама. Возьми ножницы, в сарае висят.
Гаяна вдохновенно резала лучшие экземпляры, резала безжалостно, с бутонами, то слишком коротко, то под самый корень. Алена, сокрушенно причитая, составляла букеты — цветы вперемежку с пышной травкой и кудрявым папоротником.
Потом Гаяна требовала, чтоб ей отутюжили белые ленты, вплетала их в свои короткие косицы и долго вертелась перед зеркалом, поднимая по очереди ноги, чтобы в небольшом зеркале увидеть и белые носки. Платью почему-то уделялось меньше внимания, но ленты и носки требовали первой свежести.
К концу дня с улицы доносилась песня:
Если Гаяна не дежурила на дороге, то, услышав эту песню, срывалась и мчалась встречать ребят, еле передвигающих ноги. Оторвавшись от группы, где-то далеко сзади, плелся сильнейший и тащил на спине товарища (большей частью девушку) с растертой или подвернутой ногой. На подходе к турбазе ребята выпрямлялись, подтягивались, из последних сил отбивая шаг, и песня вдруг взлетала громче:
Прибывших встречали установленным церемониалом. Гаянке никогда не надоедало выслушивать рапорт проводника и вопросы начальника лагеря:
— Настроение?
— Бодрое!
— Самочувствие?
— Хорошее!
А те, что с подвернутыми и растертыми ногами, орали «отличное».
Потом выбегала на линейку она — примерная девочка, в белых носочках, с пышными бантами — и вручала отличившимся в походе заслуженные цветы. Потом туристы и Гаянка в том числе тут же, в строю, получали по стакану мутного компота. Это тоже входило в официальную часть.
Дома девочка уверяла, что этот компот необыкновенно вкусный. Алена из себя выходила:
— И чем уж он такой вкусный! Я специально у повара узнавала, он на полкило сухофруктов три литра воды льет, а я — от силы два с половиной.
— А все равно там вкусней!