Нора Адамян – Избранное (страница 116)
Дня через два Гога сообщил, что Елене Карповне уже все известно.
Он был не слишком веселый. Лиля поняла, что объяснение с матерью далось ему трудно, и о подробностях не расспрашивала. Она купила бутылку шампанского, испекла «наполеон». После работы вместе с Гогой поехала на метро до станции «Речной вокзал».
— Гога, это ты? — окликнула Елена Карповна из своей комнаты слабым голосом.
— Это мы! — отозвался Гога и подтолкнул Лилю вперед. — Вот, мамочка, моя жена, прошу ее любить.
Он волновался.
— От меня, конечно, ничего на зависит, — горько вздохнула Елена Карповна. — Конечно, раз уж вы решили — живите. Я желаю вам счастья. А любить… Сперва одну, потом другую, потом, может быть, третью… У меня не такое любвеобильное сердце…
— Ты ничего более подходящего не нашла нам сказать? — вдруг рассердился Гога.
Лиля испугалась, что первое же ее появление в доме в качестве члена семьи начнется с ссоры. Она быстренько отстранила Гогу от матери:
— Иди разденься, Елена Карповна совершенно права. Вот мы с ней поживем, узнаем друг друга и станем родными. Это не сразу делается.
Свадьбу решено было не устраивать.
В выходной Лиля затеяла большую уборку. Елена Карповна, сидя на своей тахте, беззвучно плакала, на вопросы не отвечала, но, когда в комнату вошел Гога, выкрикнула сквозь слезы:
— Это она нарочно делает! Хочет доказать, что у меня грязь, что я ничего не умею, что запустила квартиру…
Лиля пошла на кухню и бессильно опустилась на стул. Ей расхотелось убирать в шкафах, перемывать кафель, натирать полы. Работа, к которой она готовилась с удовольствием и которой предавалась с азартом, стала безрадостной.
Гога в чем-то убеждал мать. Лиля слышала его монотонный голос: «Бу-бу-бу…»
Он пришел в кухню.
— Не придавай значения. У нее нервы.
— Конечно! — вдруг вырвалось у Лили. — Надя не убирала — плохо, я убираю — плохо. Как ей угодить?
Но тут она увидела растерянное, несчастное лицо Гоги, поняла, что ему хуже всех и мучить его нельзя.
С тряпкой в руке она пошла к Елене Карповне.
— Мне жаль, что я с вами вчера не посоветовалась, — говорить она старалась очень спокойно. — Всю неделю у меня не будет ни минуты свободной. У нас идут занятия с выпускниками-акушерами. Я решила убрать квартиру заранее, на всю неделю. Еще я хотела вас попросить обед приготовить.
Елена Карповна предалась самоуничижению:
— Где уж мне… Разве я сумею…
Лиля будто и не слышала:
— Баранина есть, овощи есть. Вы лучше меня знаете, что Гога любит. А картошку, если надо, я почищу.
«Все можно, — думала она, орудуя пылесосом. — Все можно, только где взять терпение и выдержку…»
К вечеру квартира была чистая, полы сияли, муж сидел за столом веселый, свекровь спокойная, и Лиле было хорошо.
Но такие дни выпадали не часто. Никогда нельзя было знать, на что может обидеться Елена Карповна.
По пятницам Лиля помогала ей купаться. «Помогала» — это так называлось из деликатности. На самом деле Лиля усаживала ее на табуретку и мыла с головы до ног, после чего волосы Елены Карповны блестели точно снежная шапочка.
В последний раз она согласилась мыться после долгих уговоров. В разгар купанья скорбно спросила:
— Сколько вы мне будете давать из моей пенсии на личные расходы?
Лиля совершенно растерялась, не знала, что сказать, но ответа Елена Карповна и не ждала:
— Я должна иметь какую-то сумму в своем распоряжении. Мало ли что может понадобиться. Например, нанять женщину, чтобы раз в неделю приходила меня купать.
— Разве мы с вами плохо справляемся?
— Я не имею права злоупотреблять вашим временем, — гордо отозвалась Елена Карповна. — Вы — занятые люди, а я отжившее существо.
Лиля вспомнила, что Гога звал ее в кино, а она ответила: «Времени не будет. Мне еще надо маму выкупать».
Приходилось следить за каждым своим словом.
Готовясь поехать к Тамаре, Лиля все время чувствовала волну недоброжелательности, исходящую от свекрови. Лучше всего объясниться впрямую:
— Тамара собирается кроить мне летнее платье, так что вам было бы скучно…
— Напрасно вы думаете, будто я стремлюсь поехать с вами. Как-нибудь просижу дома одна.
— А разве иногда не хочется остаться одной? — неосторожно спросила Лиля.
— Я всегда одна! — горько и страстно заговорила Елена Карповна. — Гогин отец всю жизнь оставлял меня одну. Я привыкла к одиночеству. Он играл в карты и изменял мне с кем попало. С женщинами, которые пальца моего не стоили. На вторую ночь после нашей свадьбы он до утра кутил с товарищами в ресторане. Только перед смертью он покаялся и сказал: «Я виноват перед тобой, прости и спаси меня, ты все можешь!» Да, я многое могла, я всегда являлась ценным членом общества. Но дома я была одинока.
Что можно было ответить на эту горестную речь? Лиля обрадовалась тому, что в эту минуту зазвонил телефон. Ее вызывали из больницы.
— В чем дело? — спросила она, услышав в телефонной трубке голос Гоги. — Неправда. Я же слышу, что не все в порядке. Ты чем-то расстроен? Ну хорошо, сейчас не надо. Дома расскажешь. Только постарайся не задерживаться. Тамара уже звонила. Что мы делаем? Сидим беседуем. Да, да, у нас все хорошо. Ждем тебя.
Мать смотрела на Лилю встревоженно.
— Огорчен чем-то наш Гога, — сказала Лиля. — Наверное, какому-нибудь больному хуже. Я тоже вчера чуть не плакала. Двойня была — и ни туда ни сюда. Кесарево пришлось делать. Только тогда поняли — один вклинился подбородком между плечом и горлом другого, так сразу двумя головами и шли. Мальчики крупные, хорошие. Одного спасли, другой погиб. Мать очнулась, я ей показываю ребенка, а она кричит: «Где второй?» Она слышала, что мы говорили о двоих. Ну и родовой психоз. Подай ей второго, и все! Невропатолога вызывали, психиатра…
— Вам легко. Вы можете кого угодно на подмогу вызвать. У вас и лаборатория, и сыворотки всякие — все под руками. А я одна за все отвечала. При необходимости даже операции приходилось делать. Чужих спасала, а своего ребенка потеряла. Поехала на бричке беременная в горное село, там было подозрение на скарлатину. Оказалась ветрянка. А у меня от тряски преждевременные роды. Если бы не этот случай, имела бы я теперь взрослую дочь. Разве такая у меня была бы жизнь?
— Елена Карповна! — не выдержала Лиля. — Ну чем вам сейчас плохо?
— Ах, что говорить! Вы дочерью не были и матерью не были. Значит, понять не можете.
ГОГА
Он любил свое голубое полотняное одеяние — свободные брюки, куртку с круглым вырезом вокруг шеи и шапочку. В этих костюмах хирурги были похожи на инопланетян или граждан грядущих веков, какими их изображают рисунки в научно-фантастических романах.
Очень шла эта спецовка заведующему отделением профессору Вадиму Ивановичу Смирнову. Его ярко-голубые глаза красиво перекликались с цветом ткани. Сухощавый Сигизмунд Янович в голубом превращался в бесплотную тень, а про черноглазого, черноволосого Гогу старшая хирургическая сестра умиленно говорила:
— Христос, ну настоящий молодой Христос…
— Христос, когда умер, был на четыре года моложе, чем я сейчас, — отшучивался Гога.
Но ему нравилось когда, пробегая по утрам мимо своих палат, он слышал радостные возгласы женщин:
— Наш Георгий Степанович мчится…
— Словно солнышко красное…
Чей-то голос певуче выводил:
— Он пришел, наш ненаглядный…
А те, которых Георгий Степанович должен был в этот день оперировать, встречали его, как правило, в коридоре, делая вид, будто они спокойно здесь прогуливаются. Глаза у них были испуганные, лица помятые бессонницей, но все бодрились. И он делал вид, что не замечает дрожащих рук и просительно-тоскливых взглядов.
— Как спали?.. Ну и отлично! Сейчас обойду палаты — и приступим. Все подготовлены? Ирина Сергеевна, вы у нас первая.
— Георгий Степанович, а нельзя еще подождать? Вдруг он сам выскочит…
— Вот тебе раз! Не вы ли меня просили: «Скорей, скорей, сил нет больше терпеть!..» Этот камень не выйдет, Ирина Сергеевна! Только измучитесь да, чего доброго, и почку потеряете. А так через десять — двенадцать дней дома будете.
— Все ж таки под нож иду, — всхлипывала женщина.
— Успокойтесь! До истерики себя доведете — оперировать не смогу. Да и какой нож? Так, маленький скальпель…
Женщина согласно кивала головой: