Нора Адамян – Избранное (страница 118)
Георгий Степанович собрал все свое мужество:
— До смерти еще далеко. А оперировать вас нельзя было даже шесть лет назад. К сожалению, коралловые камни в поврежденных почках образуются заново и еще интенсивнее. Вы сами это отлично знаете.
— Я не врач. Я ничего не знаю. Только знаю, что вы меня отфутболиваете, потому что вам надоело со мной возиться. Например, сами же хотели показать меня Яблонскому. Вы мне это точно обещали. А сегодня, в субботу, говорите, чтобы я в понедельник уходила. Конечно, в воскресенье Яблонского не будет, да и сегодня его на работе нет. Значит, опять солгали! Мне ваши хитрости понятны! Ваш профессор жестокий, бездушный человек, Я думала, вы лучше, но и вы такой же бездушный.
Больные притихли на своих койках. Страх был в этом отчаянном крике.
С какой-то койки тихо донеслось:
— Не обижайтесь на нее, доктор…
Георгий Степанович распрямил плечи и встал:
— Я никогда не обижаюсь на своих больных. Но за тринадцать лет работы меня впервые обвинили в бездушии.
В ординаторской никого не было. Он сел за стол, внезапно обессиленный.
«Были у тебя, дурака, музыкальные способности. Ну и сидел бы сейчас в какой-нибудь уютной оркестровой яме, исполнял бы десять минут за вечер скрипичное соло. И денег наверняка больше, и никаких страданий…»
Зоя Буликова не знала, что в минувший вторник он носил историю ее болезни на шестой этаж к специалисту по нефритам профессору Яблонскому.
— Ну и зачем вы ко мне пришли, что вам не ясно? — спросил язвительный Евгений Григорьевич, едва взглянув на снимки и анализы.
— Это не я виноват. Это ваша популярность. Народ наслышан, народ требует.
— Дайте мне покой, — попросил Яблонский, — своих забот хватает. Тут я ничего не могу, и вы это отлично знаете.
Тогда Гога не стал настаивать. Сегодня суббота. Звонить совершенно безнадежно. Но он все-таки набрал номер кабинета Яблонского и поразился, услышав сухой, отрывистый голос профессора.
— Как хорошо, что я вас застал!
— Ну, — хмыкнул Евгений Григорьевич, — мне это начало ничего хорошего не предвещает.
— Огромная личная просьба. Спуститесь к нам на несколько минут. У меня очень тяжелая ситуация.
— Вам всегда везет. Я сегодня зашел сюда совершенно случайно.
В палате было непривычно тихо. Зоя лежала, уткнув голову в подушку.
Евгений Григорьевич сел на стул, торопливо подставленный ему Гогой, оглядел палату и негромко приказал:
— Всех ходячих прошу выйти.
Его великолепная вельможность восхищала Гогу, но была недостижима.
Держа на коленях папку с историей болезни Зои Буликовой — скорбные листы анализов и разложенные по большим конвертам черные снимки, — он произнес вежливо и бесстрастно:
— Прошу, скажите мне, что вас беспокоит?
Гога не мог понять, почему приход Евгения Григорьевича Яблонского был для Зои такой необходимостью и даже радостью. Вряд ли она верила в возможность исцеления. Слишком много знала она о своей болезни. Но крупица надежды, которая умирает только вместе с человеком, оживила залитое слезами лицо милым лукавым светом. И Зоя торопливо начала повествование с первых лет своего горького пути.
Минуты через две Яблонский остановил ее:
— Я просил вас сказать о том, что беспокоит вас в данное время.
Этот рассказ он не прерывал. Только один раз открыл папку и мельком взглянул на листки с анализами.
— Ноги не отекают?
Какое счастье, когда хоть на один вопрос можно ответить в свою пользу!
— Никогда, никогда! Вот посмотрите…
Зоя высунула из-под одеяла голые ноги с наманикюренными красными ноготками. Евгений Григорьевич едва взглянул и накрыл их одеялом.
— Теперь выслушайте, что я вам скажу. Вы работаете?
— Я инженер-конструктор.
— Работу оставьте. Отдыхайте, гуляйте. Если любите — слушайте музыку, ходите в кино. Словом, делайте то, что вам нравится. Сейчас вам в больнице лежать незачем. Организм у вас крепкий, недостаточность пока только наметилась. Это может протянуться еще долго. Надо постараться жить полной жизнью.
— Полной жизнью — без работы?
— Кроме работы у человека тоже есть радости. Сидеть по восемь часов за чертежной доской вам сейчас противопоказано. Оформите пенсию по инвалидности, возьмите путевку в дом отдыха…
— А какая диета?
— Никаких ограничений. Исключите только мясные консервы и все слишком острое.
— Доктор, а что пить? Я заметила, мне клюквенный морс помогает.
— Нет, это вам кажется. Пейте по потребности. Не больше.
— А травы? Люди травами лечатся. Петрушку настаивают, брусничный лист, толокнянку…
Он впервые улыбнулся:
— Ну, каждый употребляет то, что у него растет под окном. Не думайте об этом. Когда возникнет необходимость, мы вам назначим специальную диету и режим. А пока поступайте, как я вам советую. Не упускайте дорогого времени.
И все! Коротко, определенно, беспощадно. Но Зоя оживилась, точно Яблонский сообщил ей что-то новое.
Едва врачи вышли из палаты, она сказала своим звенящим, радостным голосом:
— Вот это доктор! Вот это человек! Как хорошо он все объяснил!
Конечно, потом она вспомнит, оценит и поймет каждое его слово. Но сейчас, во всяком случае, Георгий Степанович может выписать ее без осложнений.
Проводив Яблонского, Гога опять снял телефонную трубку:
— Лиля? Ну, как дела? Что у вас слышно? — Бессмысленные вопросы, чтобы только услышать ее спокойный голос.
— Что с тобой? — спросила она.
— Все в порядке.
— Неправда, я же слышу, что не все в порядке.
Услышала. И — умница! — не стала ни о чем расспрашивать. Сказала: «Придешь, все расскажешь». Сказала: «Сидим беседуем». Значит, все благополучно, все мирно. Почему его все время тревожат отношения мамы и Лили? Господи, разве он когда-нибудь думал, что его жене будет трудно с мамой, с бесконечно доброй, справедливой и всесильной мамой его детства?
Женщины-колхозницы смотрели на него с ласковым умилением: сын доктора! То, что у докторши был ребенок, как бы приближало эту строгую ученую женщину к их многострадальному полу. Они совали ему в карманы пригоршни обжаренной пшеницы и семян конопли — скудные лакомства высокогорных армянских селений.
В долинных деревнях к маминой бричке подносили корзины с виноградом и хурджины с вином, но она непреклонно заставляла все унести обратно. Тогда виноградари и садоводы одаривали ее сына изюмом, сушеными абрикосами, грецкими орехами. Подношения, сделанные ребенку, нельзя было отвергнуть.
Это из-за мамы учителя прощали ему самые отчаянные шалости, а первые силачи школы всегда вставали на его защиту. «Сын Елены Карповны», «сын нашего доктора» — этот щит охранял его детство и юность. Но ведь это уважение, этот авторитет, любовь, наконец, были заслужены, завоеваны ее качествами — знаниями, опытом, самоотверженным трудом, терпением. Почему же она не понимала и не прощала глупенькую, неопытную Надю? Ну да ладно. Надя — это дело прошлое. Почему тактичная, умная Лиля не встречает ни теплоты, ни понимания?
— Живу как на вулкане, — сказала недавно Лиля своей сестре.
Гога почувствовал в этой шутке большую дозу горечи. Он собрался всерьез поговорить с матерью, но вдруг, неожиданно для себя, увидел ее, сгорбленную, белоснежно-седую, совсем старенькую. Острая жалость не позволила ему произнести ни одного слова упрека.
«Все перетерплю!» — решил он, забыв, что терпеть больше приходится Лиле, у которой нет ни воспоминаний, ни добрых чувств, связывающих ее с Еленой Карповной…
Он услышал шум в коридоре, и это отвлекло его от мыслей о доме.
Санитарка Алла вела бой с каким-то неурочным посетителем.
— Вам человеческим языком говорят — сейчас обед, потом тихий час. Не положено. Есть приемные часы, тогда и приходите.
Кто-то негромко, но упорно бубнил свое и пробивался в отделение. Георгий Степанович вышел из ординаторской.