Номадум – Пробел (страница 2)

Я выкладывал все свои ощущения. Не давал слова вставить. Теперь я понял, почему меня называли эгоистом. Она сидела рядом и слушала все это. Меня заняла идея, кто я. Переводчик, писатель, сын, ученик, белорус. – Это как газета, которая налипла на лицо. А когда ее снимешь – что остается? Ничего нет! – Ну почему же. Вот и остается истинное. Что ты есть. – Да нет же! Вообще ничего не остается. Я никто! Зачем тогда это все?

Потом меня попустило. – Знаешь, вот эти все метания мои… А сейчас слышу. За стеной дети играют. Комната, тепло. Все спокойно. Остается это. Ради этого жить. Наверное, это правильное самое. – Ну да. Все равнозначно хорошо. Может, прогуляемся? В лавке надо бы закупиться. – Давай.

Мы вышли в мороз. – Ух, зимушка-зима! Ты извини, я разболтался что-то. – Ничего страшного. – Наверное, тебе в другом ключе виделся трип. Глубже, что ли. А я насобирал чепухи. – Ага. Но как вышло уж. – Хах. Обычно я молча слушаю в разговоре. А в последнее время прямо все мне выговаривались. Накопилось шелухи. Извини, что на тебя она вывалилась. Зато я почистился. – Так в том и дело. Главное – сохранить эту волну, понимания эти. Что вынес. – Знаешь, какое у меня видение сейчас? Что я Емеля такой, приехал к красной девице. Лежу на печи, пироги ем, ничего не делаю. Деревня эта, дом такой… – Хаа! Да, мне знакомая говорила, что у нее в грибах тоже народные темы один раз пошли. – Новые Черемушки. – Ааа! Точняк. Хааахахахаха.

Смех у нее был истеричный. Ор даже. Подобное я слышал у витебских кентов, которые много курили. Но они по себе были шумные. Она же говорила еле слышно, неразборчиво. Тем резче с этом бормотании выпрыгивал дикарский смех. – Да, прямо очень русская картина. Морозец, снежок, зеленые глаза. – А что, зеленые глаза и прям такая черта русская? (Она как-то комментила мою запись с треком Петлюры на эту тему) – Ага. В Беларуси вот мало зеленоглазых. «У беды – глаза зелеееныее». У всех моих девушек были зеленые глаза.

Это была констатация. Не закидывание удочки. Сознание еще не настолько вернулось для таких фокусов. Мы плыли на волнах зыбкой грибной искренности. – Мне кажется, что ты одного роста со мной. – Ну вот это ты придумал уже! – Да? Это оттого, наверное, что я сутулюсь на ходу. Подожди, стань. Да, точно, все нормально, ты ниже. – Хаха! Это так важно? – Конечно! Самая жалкая картина – когда парень ниже девушки рядом идут. – Ну, когда одного роста – тоже хорошо, удобно. – Нее! – А я думала, ты выше будешь. В Молдове все только и вспоминали, что ты высокий. – Хах! Ну так у них юг мелковатый. А у вас на севере, небось, много под два метра шкафов. – Да не сказала бы. Из рэперов только двое, а в среднем как я или меньше.

Мы, вернее я, углубился в бессвязную тему физических параметров мужчин и женщин. И в этом словесном соре выхватил вставленную ею реплику – Просто у меня папа светловолосый курносый украинец, а мама черноглазая северянка. – А, понятно…

Звучало это как «ну вот такой ты, приехал, на них похожий, ну что я поделать могу…». Я отметил этот панч. Мы замолкли, смутившись.

– А кто твои родители? – Мама с вышкой продавщицей работала раньше. Теперь уборщицей за десятку. – Классика.. – А папа судовой механик. – Ого! Моряк! – Да. Раньше в море надолго уходил. По полгода его ждали на перловке и хлебе. Потом возвращался и накупал нам видиков, игрушек. За неделю все просаживал. Ну и пил тоже… – И сейчас? – Сейчас меньше. Но бывает, в запой уходит. Недавно с работы поперли за это. Еще и медкомиссию пройти никак не может. – Мда, невесело. – Такое вот детство было. Но я стараюсь, работаю над собой.

При слове «запой» мои симпатии упали до нуля. У меня была девушка с синей историей. Сам я не пил от слова "вообще". А появление пьяниц меня бросало в крайнюю ярость. Сразу всю энергию забирали. Так что с этой… нет. Гены есть гены.

Я слушал ее и думал о такой родословной. Мы добрели до лавки. Взвесили у туркменов кулек овощей. Пять минут грева – и снова мороз. За дверью меня сбалансировало. Совсем выровнялся. Принимал всех. Грибной шум отдалился. «Электричка Новые Черемушки – Москва отправляется»… К станции мы вышли уже обычными гражданами.

Вернуться решили другим путем. По ту сторону рельсов. Перебежали через пути. Я вскарабкался на насыпь у стройрынка. – Помочь? Взял ее руку в тертой варежке. Точно сестрица Аленушка да братец Иванушка. Мы забрались, пошатываясь. Я слегка отпустил ее руку. Она не отняла ее. Я взял покрепче. Так мы и добрались до дома. В молчании и спокойствии.

Затеплились в комнате. Было еще не поздно. Фильм сейчас в самый раз. – А что по регги-теме можешь посоветовать? Давно просветиться хотел. – Можно мою любимую «Голубую лагуну» посмотреть. Или «Хардэр Дэй Кам». – О, слыхал про него. Из документалки про Боба. Сцена с перестрелкой в трущобах была. Руд бой стайли. – Ага. – Давай его глянем.

Мы примостились на ее кровати. Пенка на полу и плед с кровати выглядели как запасный выход. Включили фильм. Мы сидели далеко друг от друга. Потом она сползла и полулегла на локоть. Я тоже приспустился. Она закинула голову на одеяло. Разложила дреды вокруг головы. Я придвинулся к ней. Мои дреды теперь касались ее. Приклонил голову к ее голове. Так мы и лежали. – Я сейчас вспомнил трек Ли Скрэтч Пэрри «Дредлак Токин». – Хах. Древесные переплетения. Пусть потолкуют друг с дружкой. – Хочешь, можешь поковыряться в них. – Да, хотела попросить как раз. Еще и профессиональный интерес.

На голове моей к тому времени уже выросло настоящее дерево. После четырех лет нерасчесывания. И вообще неделания. Просто однажды я постригся в парикмахерской и понял – больше не буду. Космы сами собой переплетались. И сейчас там уже срослась могучая корневая система. – Да, впечатляет!

Мы пытались смотреть фильм дальше. Но потекли разговоры, сюжет расклеился. Потом потянуло в сон. Это был длинный день. Она захлопнула ноут. Я спустился на свою лежанку. Потушили свет. Я поворочался. Она тоже. Робкий голос – Если хочешь, можешь тут лечь… – Да нет, я серьезно люблю на полу спать. А тут шанс такой. – Ну, если надумаешь – место есть. – Ладно.

Я перебрался обратно. Она приняла меня вторым пледом. Я повернулся к ней лицом. В темноте были только серые очертания. Протянул ей руку под голову. Она придвинулась. Я перекрестил ее пледом, залез под ее одеяло и обнял второй рукой. А она меня. Так мы и кончили день.

На утро я решил двигать в город. Разузнать насчет магистратуры, сделать симку. Снова электрон в центр. Красная ветка метро. Все было такое советское. Но доброе. Не давящее, как в Минске. Будто я оказался героем кино родительской молодости. И движ. Бурные потоки деловой энергии. И девушки. Светловолосые, зеленоглазые, прямоносые… Оно и понятно – все лучшее стремилось сюда. Моя поездка в метро казалась посещением галереи. Люди разнились, пестрили. От этого мне было уютно впервые за многие города.

В МГУ меня отправили в один корпус, потом другой, потом кабинет оказался закрыт до лета, никто ничего не знает. И я потух. Ну их. В блокноте был еще вариант НИУ ВШЭ на Лубянке. Сунусь туда. Здесь оказалось сервиснее. Помогли, рассказали, распечатали. Что хотел уяснить не из интернета – уяснил. Отлично. Осталось выйти на связь. Сделал симку. Она не подошла на старую кнопочную трубу. А смарт остался в Клязьме. Так и попилил обратно.

Глянул в окно. Она стояла на кухне. Что-то уже стряпала. Обняла меня. Гораздо дольше, чем обычно знакомые витебские танцорки на джемах. Я снова замялся. После девушек в метро она меня не задевала, как вчера. Но опять этот уют… Мы одни в этой глуши. Иначе сложиться и не могло.

Она накормила меня обедом. – Знаешь, Москва – первый город пока, где мне не хочется есть. Просто энергопотоками питаешься. – Да, есть такое. Все подвижное здесь. Но смотря в какой поток попадешь. Кстати, не хочешь в чайную заехать? Она на Китай-городе. – Уфф, можно, только сначала дух перевести пару часов. – Это конечно. Поди полежи в комнате. – На полу или можно на кровати теперь? – Как хочешь. Я лег на пол.

Часам к пяти вечера выдвинули в город. По дороге от метро заглянули в магаз. Взяли бананов и халвы. – Положим на алтарь у них. На улице позвонили. Сейчас спустятся за нами. Дальневосточной наружности парень со знаком ОМ на лбу провел нас. Чайная оказалась втиснута в комнатенку между офисами. Вспоминалось новейшее слово «моповая». Мы стянули куртки, уселись на помост. Положили добычу на бронзовую чашу с богиней Кали. Полился чай. Неспешные беседы. Я, как водится, сидел и слушал. Круг людей у доски все ширился. Она заняла место разливающей. Я наблюдал со стороны, как другие парни видели ее. Как жену вождя племени. Один раз поймал на себе совершенно звериный взгляд одного из них. Как на соперника. Никогда на меня еще так не смотрели. Я улыбался и спокойно попивал чай. Отрешенный и непритязательный. Я только вписываюсь у нее. Я ей никто, ребята.

Было часов восемь, когда мы плавно решили выдвигать обратно. Электричка везла потухшие тела на зарядку до следующего утра. А два послечайных полена колотили моторами и не могли усидеть эти сорок минут. На подрыве мы болтали и болтали. Господи, сколько она всего знала! Я вспомнил, какой она мне казалась до приезда, и усмехнулся. – Знаешь, а я думал, что ты так себе, поверхностная. Когда твою страницу смотрел. Такая тупая рэперша. Ты еще часто на фото в кепках была. Как малолетки обычно выглядят. – Хаха, чего? Ляя… – Ну, сейчас я тебя совсем по-другому вижу. – Ну спасибо. – Да что ты?..