Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 92)

Младший Кампано не поддался ворожбе, зато узнал тайну Флейты. Вот так-то… Оттавио перевел его через заставу сам, дал ему немного денег и пригрозил выдать властям. Но Саверио мог откупиться малой услугой. Оттавио надоела военная служба, пока брат живет мирной и сытой жизнью сельского аристократа. Доведенный до отчаяния, Саверио выполнил условие шантажиста. Тот не обманул и щедро заплатил ему. Саверио же, сменив имя на Эрнесто Альбинони, забрал сестру из монастыря и собирался уехать с ней в Индию. Дальше вы уже слышали.

Я не знаю, почему Эрнесто и Фрида все же не уехали. Вероятно, выяснилось, что Фрида беременна, и везти ее в скотских условиях через океан Эрнесто не решился. Зато он знал, кто готов позаботиться о ней и ребенке. Тем более что искать Фредерику Гамальяно в рыбацкой деревушке едва ли догадался бы даже самый изощренный преследователь.

Жермано с детства любил Фриду, женился на ней, когда Пеппо был совсем мал, и погиб, защищая их обоих. Я не могу не уважать его, Годелот.

Орсо медленно облизнул губы и покачал головой:

— Я так и не знаю, зачем Эрнесто сделал это с герцогиней. Неужели просто ради денег? Или Кампано сам нашел его и начал шантажировать, боясь, что Фонци все же сумеет что-то доказать и донесет властям? Теперь уже не узнать.

Совершив второе преступление, Эрнесто уехал на Восток. Вернувшись, узнал о смерти сестры и племянника. Я никогда не пойму, зачем он снова подался в Кампано. Но Оттавио объяснил, что Эрнесто видел искупление в том, чтобы день за днем проводить на месте своего злодеяния. Что ж, подобные самоистязания были вполне в его характере. Боюсь, он уже давно слегка повредился в уме после всего пережитого.

Ну, а дальше вы знаете почти все. Пеппо… Я понятия не имел, кто он, а уже невольно испытывал к нему симпатию, до того шельмец был хитер и отважен. Но вы делали немало ошибок. И если бы мы с Руджеро не отвлекались на бесконечную грызню, то давно прижали бы вас. Самой моей крупной удачей была подмена письма, написанного вами Пеппо. В ту ночь в развалинах все должно было закончиться, но, напротив, все лишь началось.

Я не стану ничего объяснять. Вы все равно не поймете, что я испытал, когда в свете фонаря на меня глянули глаза моей матери. Точно такие, какими я видел их в последний раз. Темно-синие, распахнутые, неподвижные, с отблесками огня в зрачках. Черт подери. У меня тогда порядком сдали нервы. И я сделал самую большую из всех возможных глупостей: я упустил Пеппо.

В ту ночь я впервые за много лет напился в лохмотья. Протрезвев назавтра, я решил, что мне померещилось. И я рванулся в провинцию. Там я нашел старую повитуху, которая рассказала мне о Фриде и ее ребенке. В Венецию я вернулся совершенно раздавленным. Зато теперь я точно знал — в тот далекий день мои солдаты убили мою любимую женщину. А я, будто загонщик, иду по следам собственного сына.

О чувствах не стану, это мое дело. Но это все изменило, Годелот. Доселе Флейта нужна была мне, чтоб избавиться от нее. Сейчас же я стремился к ней вдесятеро алчнее. Я не мог исправить всех прежних зол. Но я мог сделать хоть самое малое. Вернуть зрение сыну. О том, чтобы вернуть его самого, я тогда не думал. Здесь не помогла бы никакая Флейта.

Тратторию, где он жил, я разыскал, наняв шпионом омерзительного пропойцу по кличке Сверчок Густав, который околачивался возле лавки Барбьери. Хоть дочка хозяина и морочила мне голову, ее слова стоило проверить.

Узнав, где живет Пеппо, я тут же выставил у траттории наблюдателей. Оказалось, не зря. Вскоре на сцене появился подручный Руджеро. Я даже подозреваю, что у него был тот же осведомитель. Он выманил Пеппо из «Шлема и гарды», угрожая Росанне Барбьери. Тогда один из моих соглядатаев отправился вслед за братом Ачилем, которого Пеппо увел из лавки, а второй бросился ко мне на доклад.

Я сразу догадался, куда Пеппо заманит этого упыря. В единственное место, где он имеет преимущество над зрячим. Но, увы, я подоспел слишком поздно. Пеппо уже сам справился с ублюдком. Мой человек подслушал их разговор, однако вмешаться не успел — зашиб ногу, прячась в развалинах. Мне осталось лишь сыграть роль случайного свидетеля. Сын отправился восвояси, я же изуродовал труп брата Ачиля и бросил в канал, чтобы все выглядело как месть уличных прощелыг. Доклад своего наблюдателя я услышал только назавтра. Если бы я раньше узнал, что именно брат Ачиль убил мою Фредерику и лишил зрения Пеппо, я бы… Да черт с ним…

Лицо полковника вдруг исказилось, он тяжелее задышал. Годелот подался к нему, снова окуная полотно в миску с водой, но Орсо лишь вскинул руки.

— Больно… — хрипло бросил он и зачастил, рубя фразы меж мучительными вдохами. — Не обращайте внимания. Я еще не закончил. Не знаю, чего я ждал тогда. Мне оставалось лишь добыть Треть, находящуюся у герцогини. Но была куда более сложная задача: встретиться с сыном и попытаться вызвать хоть тень доверия, на которое я не вправе рассчитывать. Однако судьба сама пустила все по угодному ей руслу.

Отец Руджеро, оказывается, не дремал. Он тоже разыскал Сверчка Густава, уже сослужившего мне службу, и тот выложил ему все, что знал о Пеппо. Чертов Сверчок вообще пел соловьем перед кем угодно, стоило его припугнуть. Что возьмешь с горького пьяницы. Беда была лишь в том, что в ночь, когда Руджеро явился в тратторию, Пеппо сумел ускользнуть незамеченным, обойдя оба выхода. Мои шпионы потеряли его, и, покуда я узнал о происходящем, пока кружил в лодке по Каннареджо, события уже зашли черт-те куда.

Я застал Пеппо с монахом на мосту. И издали видел, как Руджеро выхватил что-то из-под плаща, вскидывая руку. Разбираться времени не было… У меня имелось два пистоля с уже заведенными замками. И два выстрела. Черт бы все подрал, Мак-Рорк… Никогда, слышите? Никогда не стреляйте, стоя в лодке. Это была страшная ночь. Не знаю, как я не сошел с ума и не наворотил еще худших бед. Я почти не помню следующие полчаса. До сих пор не пойму, как сумел не перевернуть лодку, вытаскивая сына из воды. Ободрал ладони об уключины. Помните отпечаток руки на камнях, которым вы меня попрекнули? Это была моя рука. Потом траттория. Врач… О Трети я тогда и не вспомнил.

Орсо умолк, тяжело дыша, с усилием вбирая воздух в легкие.

— Только когда я узнал, что сын пришел в сознание, ко мне вернулась ясность ума. Через несколько дней я побывал в «Шлеме и гарде». Мне нужно было узнать, что говорят о его исчезновении. Не искал ли его кто-то еще. Заодно я осмотрел его пожитки. Там могли быть какие-то вещи, важные для него. Представьте, я наткнулся на старую Библию Эрнесто. Я сразу ее узнал. Той же ночью, пересматривая вложенные в Библию черновики, я нашел письмо.

Дыхание полковника на миг оборвалось, и тут же он задышал часто и хрипло, заливаясь сероватой желтизной.

— Почему я не знал раньше, господи. Бениньо… Эта мразь годами была у самого локтя. А я кланялся ему и толком не воспринимал всерьез. Нет, Годелот. Пусть я сгорю в аду по вашему желанию, но я не мог дать доктору уйти. Пока он жив, ни один Гамальяно не будет в безопасности.

Капли пота лились по вискам, путаясь в волосах. Дыхание полковника становилось все прерывистее, слова звучали будто бред. Годелот вскочил, опрокидывая табурет и склоняясь к койке.

— Полковник, не волнуйтесь так… — залепетал он, хватаясь за миску с водой. — Сейчас, сейчас… Сейчас станет легче.

Но Орсо беспорядочно помотал головой:

— Годелот… — проговорил он глуше, — простите меня за ваше заключение. У меня не было выбора. Я должен был лишить Бениньо помощника. А еще… я очень боялся, что он узнает, где искать Пеппо. И, угрожая вам, сможет выманить Пеппо из укрытия. Я ведь и сам когда-то планировал такой ход. И вот еще что… Запомните… Близкие порой уходят. Самые нужные, самые дорогие. Так устроен мир. И вы не должны бросаться следом за ними, даже если их смерть — ваша вина. Смерть ничего не может исправить, Годелот. Только живой… вы можете что-то изменить… или хотя бы искупить.

Шотландец слушал эти сбивчивые слова пополам с хрипом, отирая холодным полотном пот, выступивший на лице кондотьера.

— Тише, — бормотал он, — тише… Рана откроется. Прошу вас, мой полковник, успокойтесь. Вы не можете… Только не сейчас… Все наладится, клянусь, вы только держитесь.

Он чувствовал себя невероятно беспомощным, шепча эту чушь. Вода лилась по рукам, промачивая рукава камизы. А лицо кондотьера, еще недавно спокойное и сосредоточенное, подергивалось, крылья носа побелели, заострились углы челюсти. Годелот чувствовал: полковник все ближе к последней грани, и ему не удержать его.

— Это вы, вы простите меня, мой полковник, — заговорил он горячо, — я не понимал… А ведь все эти дни, что я сидел в карцере, воображая, как перережу вам горло, вы защищали меня. Но вы могли защитить меня от чего угодно, лишь не от моей собственной тупости. Успокойтесь, прошу вас. Я сейчас позову врача, держитесь, мой полковник, умоляю…

А Орсо вдруг схватил Годелота за руку, приподнимаясь с постели.

— Пустое… — пробурчал он. — Погодите, Годелот. Я должен сказать… В Сан-Марко есть контора стряпчего, Сильвио Бельграно. У него завещание… Непременно запомните. Душеприказчики… вы и Ромоло. Я знал, что могу… всякое может… Пеппо не должен остаться без гроша… Прошу вас, Годелот. И этот изумруд. Это последнее, что связывает меня с моей семьей…