Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 90)

— …Я плохо помню, что было дальше, — глухо проговорил кондотьер, — помню лишь, что впервые узнал, как выглядит Сатана.

…Альбинони, с полубезумными глазами на свинцово-бледном лице, в тот миг был ужасен. Он рванулся к сестре, но Орсо загородил Фредерику. Монах лишь коротко бросил:

— С дороги!

А Фредерика сама вышла из-за спины лейтенанта, обеими руками комкая камизу на груди:

— Версо, погоди бушевать. Ты не понимаешь. Это мой выбор. Я так решила.

Она еще что-то пыталась сказать, но в этот миг, опуская глаза к кровавым пятнам на белом полотне ее камизы, монах увидел на ковре флейту. Он коротко зарычал и вскинул руку. Но не ударил сестру, бессильно роняя ладонь.

— Молчи, — глухо пробормотал Эрнесто, — просто молчи.

Он схватил Фредерику за локоть, втолкнул в соседнюю комнату и повернул ключ. А потом обернулся к Орсо. Несколько секунд он молчал, только горло подергивалось, будто монах давился словами.

— Клаудио… — прошептал он наконец. — Господи, я же знал… Я же стоял там, за выступом очага. Я слышал твой разговор с тем мерзавцем почти с самого начала. И все равно я тебе доверял… Все равно был убежден, что тот льет на тебя грязь от собственного душевного паскудства. Уже обдумал, как убрать эту тварь и защитить тебя. Два дня я искал его. Все подготовил. А ты… Как же так, Клаудио? Она ведь ухаживала за тобой, пока тебя грызла лихорадка. Зачем ты… так поступил с ней?

Орсо ничего не понял из этого сумбура. Но сейчас было не до выяснений. Он посмотрел монаху в глаза и твердо отчеканил:

— Да, я виноват. И перед вами, и перед ней. Но в моей слабости не было дурного умысла, Эрнесто. Я люблю Фредерику. И я готов жениться на ней сегодня же. Сейчас.

— Жениться? — процедил Альбинони, приподнимая брови с нехарактерным для него ядовитым выражением, а лицо его неуловимо изменилось, став страшным. — Жениться на Фриде? После этого? — И он рывком вздернул с пола траурное платье. — Зачем тебе жениться? У нас нет ни гроша за душой, Искариот. Мы живем на последние дукаты. Даже в Индию мы поедем едва ли не в трюме, вместе с чужими слугами и лошадьми. Твоя блистательная затея оказалась бессмысленной.

Он медленно двинулся навстречу лейтенанту. Орсо, босой, без камзола и в полурасстегнутой рубашке, вдруг ощутил себя до странности беспомощным перед этим человеком, которого легко одолел бы в схватке. А Эрнесто подходил все ближе, и лицо его приняло ледяное и сосредоточенное выражение человека, точно знающего, что должен сделать. Он был уже в двух шагах, и Орсо, инстинктивно сделав шаг назад, наткнулся на стену. Монах сухо отсек:

— Я не позволю тебе похвалиться позором моей сестры.

И, вдруг выхватив откуда-то кинжал, бросился к Орсо. Тот увернулся от удара, отшатываясь на середину комнаты, а из-за запертой двери послышался надрывный крик:

— Версо, не смей! Он не виноват! Это я!

Но Альбинони не слышал. Он развернулся и снова двинулся на офицера, сжимая кинжал в руке и остервенело рыча:

— Я не позволю… Я вырежу тебе к дьяволу язык! Но ты… никому… никогда…

— Версо!.. Это я!.. Флейта!.. — неслись из-за сотрясающейся двери приглушенные вопли.

Монах, неумело и яростно взмахивая кинжалом, рванулся на Орсо. Они сцепились, и лейтенант сжал невероятно тонкие запястья, не давая жадной стали коснуться себя. А Эрнесто с неожиданной силой рвался из хватки военного, все так же рыча проклятия. В пылу схватки он оступился, запнувшись за лежащий на полу камзол, и упал, увлекая Орсо за собой. Удар о пол на миг ошеломил офицера, и Альбинони отшвырнул удерживающие руки, снова занося кинжал. Теплый отблеск мелькнул у самого лица, и сталь коротко чиркнула Орсо по губам. Раз. Второй. Брызнула кровь, а Эрнесто уже снова бился в хватке сильных пальцев, метя кинжалом в ненавистное лицо.

— Версо! — Крик Фредерики перешел в рыдания. — Версо, нет! Не смей, умоляю!

Соленые капли лили по подбородку, а боль всколыхнула в лейтенанте злость. Резким движением он вывернул Альбинони руку. Кинжал с глухим стуком упал на ковер, и Орсо, отбросив противника, вскочил на ноги.

— Хватит! — отрезал он, отирая с губ кровь. — Не сходите с ума, Эрнесто. Я не снимаю с себя вины за произошедшее. Но прекратите вести себя так, будто я разбил вашу любимую чашку. Фредерика предана вам, но это не делает вас ее хозяином! Я люблю ее. И хоть я мало могу ей сейчас предложить, но я не прокаженный, чтобы отгонять меня от нее пинками. Завтра я снова буду здесь. И мы снова поговорим. Без истерик. Как мужчины. Предупреждаю, не вздумайте срывать на ней гнев. Мы оба хотим ей счастья, Эрнесто, — прибавил он тише.

Альбинони медленно поднялся с пола.

— Убирайтесь, — устало бросил он, отворачиваясь.

Полковник глубоко вздохнул, глядя в потолок:

— Но никакого «завтра» не случилось. Наутро за мной явились солдаты. Эрнесто выдал меня властям. Фредерику я больше не видел никогда. Альбинони же зашел ко мне в тюрьму перед самым судом. Он вел себя так, словно встретил меня впервые и пришел как священник к осужденному. Но, оставшись со мной наедине, будто окаменел. Едва разжимая губы, он сказал мне, что Фредерика не перенесла пережитого позора и отравилась. Что это моя вина, и я понесу наказание по заслугам. Он ушел, не дожидаясь ответа, и я не видел его восемнадцать лет. До той самой ночи в Кампано…

Потом был суд. Я не помню обвинений, не помню, оправдывался ли. Меня впервые совершенно не заботила собственная судьба. Пожалуй, я был разочарован, узнав, что меня не приговорили к казни. Оказалось, что за эти месяцы один из самых влиятельных моих недругов успел скончаться, а без его показаний дело не имело прежнего веса. Меня даже решили экономии ради не тащить обратно в Испанию. Я был осужден на двадцать лет каторги. Это, впрочем, было равносильно отсроченному смертному приговору. Там мало кто выживает больше нескольких лет.

Однако для меня все обернулось иначе. Попав на каторгу, я быстро завоевал авторитет среди прочих заключенных. Не из-за каких-то особых качеств. Просто я не боялся смерти и равно ненавидел жизнь и людей. Смерть, видимо, все же женщина. Ей неинтересны те, кто равнодушен к ней.

Вскоре я получил неслыханный подарок: на ту же каторгу угодил и Начо. Думаю, о нем тоже похлопотал Эрнесто. Там я выполнил свое обещание. Правда, подсвечников у нас не водилось, но я с блеском заменил его острием мотыги. После нескольких свирепых драк и еще двух убийств, в которых меня так и не сумели уличить, я занял прочное положение. Через год же я был королем каторги. Меня называли Бешеным Псом, меня люто боялись даже надзиратели, меня считали ледяным чудовищем без души. Я многое пережил там, Годелот… Голод, побои, страшные эпидемии, изнурительный труд. Там люди теряли человеческий облик. Там убивали за половинку вареной свеклы. Там я познакомился с Клименте. Он стал моим единственным другом, им и остался.

Я был уверен, что там мне и суждено сгнить, хотя мало по этому поводу тревожился. Мне было все равно. Но судьба та еще затейница. Через пять лет меня неожиданно выпустили с полным оправданием. А у тюремных ворот ожидала карета, доставившая меня в провинциальную усадьбу парализованной герцогини Лазарии Фонци. Это она, нажав на какие-то свои рычаги, добилась моего освобождения.

Никогда не забуду, как впервые стоял перед ней… Изможденный оборванец с тощим мешком на плече перед изможденной женщиной в тяжелом бархате. Герцогиня же сухо сообщила мне, что ей нужен надежный полководец для ее личной армии. Человек, на которого она сможет полагаться, как на каменный постамент. Способный защитить ее хоть от самого дьявола и выполнить любое поручение. Мои методы ее не интересуют.

Я согласился сразу же и верой и правдой служил герцогине много лет. Я получил полномочия кондотьера и несколько раз возглавлял наемное войско, которое госпожа предоставляла дожу во время войн. Герцогиня, как и ее покойный отец, всегда была щедра в этих вопросах и потому по сей день неизменно пользуется непререкаемым уважением правящего поднебесья.

Первые годы были тяжелы. Каторга порядком меня изуродовала, и вам повезло, Годелот, что вы не успели побывать под моим началом в то время. Я был редкостной мразью. Я назначал адские экзекуции за любую провинность, казнил непокорных, пытал пленных. Не помню, скольких солдат я собственноручно забил до смерти. Дисциплина, которой славится герцогское войско, имела непомерную цену. До сих пор удивляюсь, как никто из подчиненных не сумел покончить со мной. Многие пытались…

Но, на мое счастье, Италия не вылезала из доспехов. Война стала моим спасением. Она умеет понаделать в человеке прорех, сквозь которые постепенно вытекает любой душевный гной.

Не скрою, я вернулся в тот памятный мне городишко. Я отыскал ту самую тратторию и навел справки. Я все еще надеялся, что Эрнесто лгал мне. Но нет. Хозяин траттории подтвердил, что смутно помнит, будто около пяти лет назад здесь жили монах и его младшая сестра. Бедняжка умерла, и брат увез ее во Флоренцию, чтобы похоронить на семейном кладбище. Не стану гадать, как Эрнесто обставил все это. Обладатель Флейты мог убедить кого угодно и в чем угодно…

Однако одиннадцать лет назад герцогиня велела мне предоставить отряд из шести солдат ее духовнику, монаху Руджеро, для обыска в доме некоего еретика. Приказ я исполнил, но, получив отчет, узнал, что при этом… хм… обыске убили мирную крестьянскую семью. Я был взбешен, хотя, признаюсь, больше фактом нарушения устава. Я никогда не терпел неподчинения.