Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 65)

…За спиной гулко скрежетнула дверь, и Росанна вздрогнула, оборачиваясь. На пороге стояла монахиня. Та самая, что заходила в лавку Барбьери в тот жаркий день. Черная ряса, подвязанная длинным передником, худое черноглазое лицо в обрамлении черных крыльев велона. А рот все же крупноват…

— Росанна?! — ошеломленно окликнула она. — Господи, что вы делаете здесь? Как вы меня нашли? — Послушница стремительно подошла к лавочнице и остановилась в двух шагах. — Что-нибудь случилось? — проговорила она вполголоса.

Росанна ответила не сразу. Несколько секунд она молча смотрела на Паолину, а потом жестко отрезала:

— Да, случилось. Пеппо больше нет.

Монашка слегка отшатнулась, недоуменно моргнув.

— Что?.. — чуть беспомощно переспросила она. А Росанна ощутила, как губы искривляются в уродливой гримасе плача:

— Это я виновата, я ведь уже знала, что за ядовитая змея может прятаться под рясой. Но я все равно поверила вам. Дура.

Паолина, только что растерянно смотревшая на лавочницу, вдруг с нажимом отрубила:

— Что вы несете?!

Росанна вскинула брови.

— Ого, сегодня вы не пытаетесь выглядеть трогательно-подавленной… Вам еще не рассказали? В таком случае я вовремя, сможете гордиться своей изворотливостью… — ядовито протянула она, но тут же осеклась, сглатывая и пытаясь сдержать вновь подступившие слезы. — Не думайте, я не сваливаю всю вину на вас, — глухо проговорила она, — это я виновата. Ведь это я указала вам, где найти Пеппо. Хотя должна была сообразить, что он сам не скрывал бы этого от вас, доверяй он вам.

Паолина вдруг залилась землистой бледностью и рявкнула:

— Хватит кривляться! Что случилось, говорите наконец!

Росанна со свистом втянула воздух.

— Тебе не сказали… — почти прошептала она. — Как удобно. Вроде как и ни при чем. Но я это сейчас исправлю. Через несколько дней после твоего… хм… визита за Пеппо явился секретарь инквизиции. Прямо в тратторию. И с тех пор Пеппо больше не видели. Я несколько дней ждала вестей. А вчера приходил слуга из «Шлема и гарды». Сказал, что больше ждать не надо. Вот я и пришла, подумала, тебе занятно будет. А заодно и в глаза тебе поглядеть. Наградили хоть? — Это должно было прозвучать с издевкой, но голос Росанны сорвался, и она замерла, только губы подергивались на бледном лице.

Несколько секунд стояла клейкая тишина. А потом Паолина проговорила с неожиданной заботливостью, будто обращаясь к человеку, стоящему на краю крыши:

— Не надо так. Не бери грех на душу. Я ведь тебе не соперница. Я здесь навсегда. Только ты-то договоришь — и прочь уйдешь, а мне же с этим здесь оставаться.

Росанна вздрогнула и неловко отерла ладонью слезы.

— Грех… О грехе она мне толкует… — Она осеклась и добавила с агрессивной неуверенностью: — Ты что плетешь, блаженная?

— Все ты поняла. Только, Росанна… не с той ты толкаться пришла. Меня в послушницы готовят, а не в невесты. Я уже и смирению почти научилась… — Она вдруг оставила мягкий тон, каким обычно говорила с пациентами, и заговорила стремительным речитативом: — Я ведь на твоем пути не стою! Я даже молиться о вас стану! А Пеппо… он чуткий, он поймет тебя, услышит! Просто скажи сейчас, что ты это со зла наговорила, от ревности! И уходи с миром, слова в спину дурного не услышишь!

Лавочница растерянно поглядела на монахиню. Потом подняла руку и зачем-то покусала кончики пальцев, будто безуспешно ища в себе прежний яростный запал.

— Я не вру… — пробормотала она, отворачиваясь. — Я б и сама за кого хочешь молилась, чтоб все это было моими выдумками.

Ее плечи согнулись, словно внутри обмяк прямой стержень, и Росанна обернулась, слыша за спиной глухую тишину. Паолина смотрела на нее внимательными сухими глазами. А потом глубоко вдохнула и спокойно произнесла:

— Все в руце Божьей. Мне нужно работать. Сестра Юлиана забранит. Я провожу тебя.

Лицо лавочницы растерянно передернулось — она не ожидала такой реакции. И уже новая резкость вертелась на языке, но Росанна нахмурилась и неуверенно процедила:

— Эй… Ты чего как каменная?

Паолина сжала пальцами переносицу, закусывая губу и тяжело, прерывисто дыша:

— Погоди… погоди!..

Росанна на миг испугалась этого запертого шквала боли. Испугалась настолько, что почти забыла о собственном смятении, об обвинениях, которые недавно исступленно швыряла в эту странную девицу в черном балахоне. А Паолина вдруг обернулась и тихо спросила:

— Что с ним… сделали? И где похоронили?

— Я не знаю. Я не видела тела.

— А слуга?

— Я расспрашивала. Но ему самому ничего толком не рассказали. Он совсем ребенок.

Паолина запнулась, хмурясь.

— Постой… а откуда же стало известно о смерти Пеппо?

Росанна сокрушенно пожала плечами:

— Командир Годелота приходил в «Шлем и гарду». Со слугой говорил. Ему и рассказал. И все имущество Пеппо ему отдал, они очень дружны были.

Монахиня все еще смотрела на Росанну, но та вдруг заметила, как черные глаза вдруг приобрели чуть отсутствующее выражение, будто лавочница неожиданно стала прозрачной. Паолина уставилась куда-то вдаль, только губы слегка шевелились в неслышной молитве, а потом снова взглянула Росанне в глаза:

— Имущество, говоришь, отдал. И что ж, себе ничего не взял?

Лавочница нахмурилась.

— Библию взял! — огрызнулась она. — Много тебе дела до Пеппо, я погляжу. Завещания, что ли, ждала?

Паолина вскинула взгляд, словно собираясь бросить в ответ какую-то колкость, но сжала губы, не отводя глаз от соперницы. Почти минуту они молчали, и Росанна ощутила, как в ней вновь поднимается лютая злоба на эту девицу.

Ей показалось, что она сумела причинить Паолине боль. И в какой-то миг ей даже было по-настоящему совестно за свои нападки, уже выглядевшие надуманными и несправедливыми. Но сейчас Росанна ненавидела Паолину уже без всяких оснований. За сухие глаза, за сжатые губы, за эту потаенную внутреннюю силу, заставлявшую лавочницу чувствовать себя рядом с ней вздорной и глупой восьмилетней девчонкой.

Это было сущей безлепицей, однако к терзавшему Росанну горю добавилась новая едкая нота. Всего час назад она была уверена, что именно Паолина предала Пеппо. А сейчас, когда на впалых щеках этой черноглазой ведьмы не блестело ни единой слезы, ей казалось, что Пеппо предан куда горше.

Все обвинения, все злые слова, все ядовитые плевки не принесли Росанне никакого облегчения. Напротив, теперь ее собственная боль, обнаженная и бесстыдная, была выставлена напоказ перед наглухо замурованной в своем самообладании соперницей, и ей стало совсем невыносимо.

Росанна резко запахнула накидку, едва не порвав тесемки:

— Что ж, я сказала, что хотела. Тебе работать пора, верно? Я найду дорогу, не провожай.

Она бросала эти слова клочьями, чтоб не уловить было, как вздрагивает голос от вновь рвущегося наружу унизительного плача. Обошла монахиню, все так же стоящую посреди зала, подошла к двери, взялась за кольцо…

— Росанна… — послышалось сзади. Лавочница медленно обернулась, до крови прикусывая губу, чтоб не разрыдаться у Паолины на глазах. Но та смотрела на нее без всякой насмешки: — Послушай. У нас девушка была на излечении. Наследница большого состояния. Тяжко хворала, но мы ее на ноги подняли. Целую неделю одной водой и травами поили да кровь отворяли через день. На нее и взглянуть было страшно. Однако она поправилась. А ее тетка велела родне сказать, что умерла она. Тетка ее потом из Венеции увезла. А наставница моя родным тело нищенки какой-то безвестной отдала, да саван распарывать запретила, мол, хворь очень была лютая. Большой грех на себя взяла. Но сестра Юлиана нас собрала и рассказала, что родня эту девицу дрянью какой-то травила, оттого она и недужила. И ей одно спасение было — мертвой прослыть. Вот такая история. Страшно, правда?

Лавочница на миг прикрыла глаза, чувствуя, как заломило виски. А потом тихо промолвила:

— Ты… ты думаешь, что…

— Ничего я не думаю! — отрезала Паолина. — Только офицеры не бегают к малолетним слугам с соболезнованиями. И в пожитках чужих со скуки не роются. Ступай уже.

Росанна еще секунду помедлила и рванула на себя дверное кольцо…

…Паолина вздрогнула от хлопка двери и обхватила плечи руками. Несколько раз хрипло вдохнула, чувствуя, как больно сжимается горло и что-то раскаленно-едкое толчками поднимается из самого нутра, наживую продирая себе путь. Чушь это все. Все умирают. Кто как, каждый по-своему. Но только не он, не ее Лукавый, никогда ничего не боявшийся. Всегда каким-то потайным чутьем откликавшийся на любой ее случайный призыв. Он же обещал, что всегда будет с ней. То есть нет, не так. Он сказал: «Я твой, и я всегда у тебя буду. Пока я вообще буду». А ей почему-то показалось, что это то же самое.

Донна Ассунта подлила в бокал еще вина и поправила чепец с той особой тщательностью, за которой прячут торопливый поиск подходящих слов. Собеседник молчал, терпеливо ожидая.

— Видите ли, сударь, — осторожно начала она, — пусть Джузеппе не особо разговорчив, но я немного успела узнать его. Похоже, он в жизни солоно хлебнуть успел и серебром сорить не приучен. Еду он самую простую уважает, в одежде скромен. Такие люди завсегда знают, за сколько дней у них постой оплачен, и жилье выбирают по карману, а не по прихоти. Завтра ему либо снова плату вносить, либо съезжать. И если он решит уехать — мне что ж, силком его держать?