Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 63)

— Похоже, я превратно вас понял, полковник, — отрезал врач.

— Отнюдь, — Орсо сохранял все тот же доброжелательно-светский тон. — Более того, я не могу не оценить вашего профессионального рвения. Ведь только им я могу объяснить то, что несколько дней назад вы посетили арестанта, к которому запрещен всякий допуск, и даже оставили ему снадобье.

Он вынул из кармана пузатый флакон и покачал в пальцах, любуясь игрой света на гранях темного стекла. Зачем-то посмотрел флакон на свет, откупорил и с любопытством понюхал содержимое.

Врач выпрямился, будто пытаясь не позволить полковнику нависать над собой.

— Мальчик болен, Орсо, — твердо сказал он, — имейте хоть немного человечности.

— Не тревожьтесь, его невзгоды близятся к концу, — ободряюще кивнул кондотьер.

— Ваш цинизм отвратителен!

Но Орсо лишь пожал плечами:

— Пусть так. Но не вам решать судьбу Мак-Рорка, уясните это, Бениньо.

Эскулап оскалился:

— О, да вы решили напомнить мне мое место! Если вас задевает, что я пренебрег вашим запретом, то здесь вам просто придется признать, что вы переоцениваете степень своего влияния.

— Вот как… — Орсо задумчиво повертел флакон в пальцах, а потом с силой швырнул склянку о стену, и громкое «звяк!» разбрызгалось по шершавому камню причудливой кляксой. — Однако при этом придется признать, что степень вашего доверия Мак-Рорку переоценить трудно. Ведь в ночь гибели отца Руджеро парень, несомненно, бегал в Каннареджо с полной мошной серебра к фармацевту. Не так ли? Иначе почему, услышав о смерти отца Руджеро, вы по странной ассоциации тут же спросили о здоровье Мак-Рорка?

Бениньо вскинул подбородок, ощетиниваясь, а полковник вкрадчиво понизил голос:

— Или просто самый преданный, самый непогрешимый из вассалов ее сиятельства успел сменить сторону? Наушничает о хозяйских секретах, раздает подкупы… Как давно это продолжается, господин доктор? И что еще вы успели рассказать мальчишке? О господи… — В тоне Орсо зазвучала снисходительная насмешка. — Стать шпионом семнадцатилетнего мальчика, какое падение!

Он сделал паузу, то ли ожидая ответа, то ли по-удавьи наслаждаясь молчанием врача и едва заметной дрожью побелевших крыльев его носа. А потом вдруг заговорил уже без всякой иронии, тяжело и зло чеканя слова:

— Да какого же черта вы вытворяете, доктор?! Мак-Рорк — случайная пешка в этой игре, давно утратившей всякие правила! Он уже сыграл свою роль, зачем вы тянете его дальше? Из-за вас он в шаге от пропасти!

— Да неужели?! — вдруг рявкнул врач. — Вы использовали мальчика, чтоб подобраться к Джузеппе Гамальяно и довести до конца свою безумную затею! А теперь, когда последний из Клана мертв, вы вдруг торопитесь намотать поверх одежды белую простыню и выдать ее за хитон праведника? Не рановато ли? Быть может, стоило подождать, пока кровь отца Руджеро на ваших руках успеет свернуться? — Орсо слегка отпрянул, будто в лицо ему плеснули пригоршню помоев, но Бениньо еще не закончил. — Или вы будете возражать, полковник? В таком случае нельзя ли узнать, где Мак-Рорк взял для убийства оружие, которое обошлось бы ему в восемь жалований? Или он уходил из особняка, спрятав мушкет в карман?

Лицо Орсо налилось желчью.

— Вот как… — протянул он. — Стало быть, вы видели Мак-Рорка уходящим. Полагаю, теперь глупо отрицать, что вы причастны к его… ночной прогулке.

— Да, — отрезал врач, — причастен. Это я дал Годелоту денег и велел выкупить у Гамальяно Треть. Я не знаю, есть ли в чертовой легенде хоть зерно истины, но парня пора было освободить от этого проклятия! И что же? К утру Гамальяно и доминиканец мертвы, а над Годелотом нависает обвинение в убийстве. Вы же при этом не были нигде, но таинственным образом знаете все! Занятная череда совпадений, не так ли?

Орсо шагнул вперед, сгреб ладонью край докторского камзола и тихо проговорил:

— Прекратите орать, вы, сумасшедший пиявочник! Я ничего не собираюсь объяснять вам, но однажды я уже предложил одному человеку не становиться моим врагом. Он не внял моей просьбе. Не повторяйте его ошибки. И еще. Держитесь подальше от Мак-Рорка. Имейте в виду, теперь я знаю, что вы — ларчик с двойным дном.

— Вы мне угрожаете? — огрызнулся Бениньо. — Вы, убийца?

— Да, — отсек Орсо, — я угрожаю вам, предатель.

— Предатель… — Уголок докторского рта искривился. — Не сильно ли сказано?

— В самый раз. — Полковник сделал паузу, затем отступил назад и указал во тьму коридора: — Вы, кажется, спешили, господин доктор. Дальше горят факелы.

Помолчав, Бениньо стремительно двинулся вперед.

Орсо долго стоял, глядя в удаляющуюся спину врача, пока тот не скрылся за поворотом лестницы. Потом неторопливо направился в противоположную сторону. Кондотьер чувствовал, как истончились нити причудливого кружева, которое он неутомимо плел столько времени, и как легко теперь запутаться в этих прихотливых тенетах.

Мессер Фарино зевнул, потирая глаза кончиками пальцев. Все же мир устроен до невозможности непрактично. Читать в полутьме — сущее наказание. А зажигать две или вовсе три свечи — где ж таких денег напастись? Однако если не читать, не нянчить хрупких страниц, не печься о переплетах, то зачем тогда вовсе придуманы глаза? Не таращиться же на кучи гниющих овощных очисток у дверей лавки напротив.

Фарино досадливо сплюнул в холодный очаг и снова склонился над томиком сонетов какого-то англичанина. Он понимал от силы одно слово из семи, но его мало смущало это неудобство. Тем более что до заката оставалось не больше часа, а свеч в корзине было издевательски мало.

Скрипнула дверь, и Фарино вскинул глаза: на пороге стоял молодой служивый. Этими клиентами лавочник никогда не пренебрегал. Они редко отличались ученостью, зато обычно приходили только по существу и покупали хотя бы стопу дешевой бумаги. А посему мессер Фарино поклонился с самым радушным видом:

— Здравы будьте, господин военный! Чем могу помочь?

Солдат подошел к прилавку, вынимая из-под дублета какую-то ветхую книгу и бережно оглаживая ее рукой. Фарино не нужно было особых примет, чтоб признать в видавшем виды фолианте Библию.

— И вам не хворать, хозяин, — отозвался военный. — Я тут вам книгу принес, подлатать надобно. Поглядите, что можно сделать.

Фарино встрепенулся и потянулся к книге, будто к раненому ребенку. Уложив фолиант на прилавок, он склонился к нему, осматривая переплет и уже ощущая, как его захлестывает жалость пополам с негодованием.

Несчастная Библия побывала в рабстве у подлинных варваров… Потертая кожа обложки и позеленевшая от времени медная застежка были скорбным, но понятным признаком почтенного возраста. Однако верхний угол нес след ожога. Что за безжалостный ирод мог пытать книгу у самой свечи?

Лавочник осторожно отомкнул застежку, почти ощущая боль истерзанного тела старой книги. Пролистал землисто-бледные лица страниц и охнул: в середине одна из них была грубо выдрана чьей-то бессердечной рукой. Изувеченный лоскут книжной плоти лежал тут же, измятый и опозоренный.

Сдерживая ярость, Фарино поднял глаза на посетителя и проговорил ледяным тоном:

— Я выле… я починю книгу. Срок два дня. Это будет стоить полдуката. Прошу внести задаток.

Служивый без препирательств выложил на прилавок несколько монет:

— Благодарствуйте, мессер. Я зайду за книгой в воскресенье.

Фарино, по-прежнему источавший уксусную ненависть, бестрепетно написал расписку, метнул в спину уходящему заказчику кинжальный взор и снова склонился над недужным фолиантом, уже забыв о посетителе. Открыл форзац книги, осторожно прощупывая нити переплета, но вдруг нахмурился. Почесал лоб. А потом окликнул вслед скрипу двери:

— Господин военный! Погодите!

На другой день, едва трубач отыграл смену караулов, Морит вновь заглянул в карцер.

— Здоро́во, — прошептал он, — я вчера Библию отнес, все честь по чести. Только Фарино этот чудной тип, ей-богу. Как книгу попорченную увидел — так на меня вызверился, будто я голову его брата в мешке притащил.

Годелот поднялся с койки, усмехаясь:

— Это ты зря, не стал бы он так из-за брата ерепениться, то ли дело книга. А починить взялся?

— В воскресенье готова будет, — кивнул Морит. — А, вот еще что. Я уже уходить собирался, как он меня назад позвал. А кто, мол, хозяин книги, спрашивает, не тот ли, чье имя на форзаце? Ну, мне врать ни к чему. Я ему и отвечаю: Годелот Мак-Рорк, однополчанин мой. Он вдруг засуетился и пытает, мол, увижу ли я тебя вскорости, понеже у него на твое имя лежит… как это… вот, эпистола. Звучное словечко, надо запомнить. Это он письмо так называет, оказывается. Я б руку на отсечение дал, что двух Годелотов в Венеции не водится, а потому бумажку забрал и тебе принес, вот, держи.

Говоря это, Морит сосредоточенно рылся в карманах камзола, то и дело роняя на пол какие-то пустяки, поэтому не заметил, как окаменело лицо Годелота. Не без труда разыскав сложенную записку, он сунул ее шотландцу, посетовав:

— Руки у тебя ледяные, как у покойника. Мне пора, дружище, сейчас Ромоло караулы проверять нагрянет.

Наспех хлопнув приятеля по плечу, тосканец стремительно выскользнул за дверь и запер засов, оставив Годелота стоять посреди карцера, сжимая записку в холодных пальцах.

Письмо от Пеппо. Последнее письмо. Угловатый размашистый почерк, чтобы буквы не набегали одна на другую. Он все же оставил его на условленном месте, только Годелот за всеми тревогами не успел вовремя наведаться к Фарино.