Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 45)

— Лазария, да какого же черта?! Вы решили сдаться? Сейчас? Когда цель так близка? Мы с вами сделали выбор, Лазария. Общий, на двоих. И катитесь к дьяволу с вашими запоздалыми муками совести. Вашу жизнь растоптали во цвете лет, и потому Господь поймет вас. Я точно это знаю. Я просил его, я умолял, я объяснял. Он не откликнулся, но это не значит, что он не расслышал. Он отказался вмешаться и сделать все правильно. Стало быть, нам придется сделать, как сумеем. Таково его решение. Вас обрекли на бессилие, поэтому я стал вашими руками. Мне и отвечать за наши с вами грехи. Мне, не вам.

— Дамиано… Успокой… тесь. — Улыбка в ее голосе прозвучала яснее. — Каждому по… делам его, верно? И я не стану… прятаться за вашу спину. Хватит бушевать. Лучше… читай… те.

Руджеро еще несколько секунд стоял, терзая край плаща. А потом покорно опустился в кресло и снова принялся за чтение. Фонци же застыла, сосредотачиваясь на звучном голосе доминиканца, на жжении усталых век и их нестерпимой тяжести. Она никогда не говорила об этом даже с верным Бениньо, но это давно стало своеобразной игрой для парализованной. Почти лишенное чувствительности тело получало болезненное наслаждение от этого жжения, от боли в прикушенной губе или щекотания волоса на виске. А борьба с непокорными глазами заставляла герцогиню ощущать тень давно утраченной власти над собой.

Сегодня она уже сумела удержать веки двадцать шесть раз. Двадцать семь. Глаза жгло все сильнее, голос Руджеро ровным гулом заполнял комнату, будто гудение гонга, слов герцогиня уже не разбирала. Двадцать восемь. Слегка ломило виски, очертания белой рясы и черного плаща в кресле напротив утратили четкость. Двадцать девять…

…Руджеро снова перевернул страницу, бегло взглядывая на неподвижную фигуру Лазарии. Желтоватое лицо герцогини застыло, лишь все еще слегка трепетали короткие густые ресницы. Еще несколько абзацев.

Монах механически проговаривал слова, не вдумываясь в их значение. Он знал: если герцогиня уснет, то спать она будет от силы двадцать минут, но очень крепко. Только войдя, доминиканец заметил на краю каминной доски флакон с опиумной настойкой. Видимо, недавно Лазарию вновь терзала нутряная боль. Дочитывая строку, Руджеро запнулся, прислушиваясь. Рваное дыхание герцогини стало размеренным. Страдалицу наконец сморил сон.

Медленно, очень медленно доминиканец положил книгу на низкий столик и застыл, глядя на Лазарию. Ну же… Сейчас? Он ждал этого момента уже несколько дней, но ни разу не оставался наедине с Лазарией надолго. Еще полчаса назад он сомневался, правильно ли собирается поступить. Но стоило им завести спор, как он понял: сегодня. Сейчас, немедленно. Она больше не может сражаться. Ей просто становится все равно. Даже препирается Фонци со снисходительностью измученной матери, которой докучает настырное, но любимое дитя.

Доминиканец бесшумно встал с кресла. Машинально вскинул взгляд к висящему на стене портрету, пристально всматриваясь в карие глаза с улыбчивыми морщинками в уголках, и прочел в них взволнованное ожидание. Витторе… Вы же на моей стороне, верно? Вы сами поступили бы так же, признайтесь… Неожиданно для себя монах кивнул графу, словно заручаясь его поддержкой, и шагнул к креслу парализованной.

Подойдя вплотную, доминиканец коснулся кончиками пальцев бледной кожи под самой челюстью герцогини. Дыхание Фонци не сбилось, и Руджеро тихо спустил пальцы ниже, туда, где кружева камизы слегка виднелись из-под бархатного ворота. Невесомым движением отогнув край кружев, монах увидел на шее Лазарии изящную золотую цепь.

Доминиканец потянулся к замочку и осторожно попытался его расстегнуть. Герцогиня застонала, и Руджеро ощутил, как туника под рясой прилипла к спине. Но глаза Фонци не открылись, и монах снова взялся за крохотный золотой кружок. Еще немного… С едва слышным цоканьем цепь разомкнулась, и Руджеро медленно потянул за нее. Звено за звеном скользили из-под белоснежной кружевной полосы, и наконец, слегка цепляясь за шелковые нити, на свет вынырнул маленький узорный ключ. С глухим звоном он упал на ладонь Руджеро, и монах сжал кулак.

— Простите, Лазария, — одними губами прошептал он. — Клянусь, я делаю это во имя блага.

Руджеро снова вскинул взгляд: граф Кампано смотрел на него сосредоточенно и выжидающе.

— Приглядите, Витторе… Я скоро… — пробормотал доминиканец и осторожно двинулся к двери герцогской спальни. У самого порога оглянулся: глаза Фонци были все так же закрыты.

Затаив дыхание, монах надавил ладонью на резную створку двери, и та послушно отворилась. Он тихо вошел в роскошную спальню, полную застойного запаха снадобий. Тяжелые шторы высокого окна были задвинуты, лишь неширокий луч закатного солнца пробивался меж них, будто лезвие палаша, да полукруг света выделял многоцветный островок на текинском ковре.

Однако монаху было не до этой почти возвышенно красивой картины. Он приблизился к изголовью герцогской кровати и открыл низкий шкафчик красного дерева. В темной утробе шкафчика было наставлено множество склянок, громоздились пожелтевшие стопки бумаг, пустые чернильницы — словом, там было все, чтоб бесшумно сунуть руку внутрь стало почти невозможно. Но Руджеро точно знал, что искать, и, почти прижав кисть к верхней доске, потянулся в захламленную глубь.

Нащупав грубую деревянную поверхность, он вынул из шкафчика дешевую шкатулку, потемневшую и местами растрескавшуюся, и осторожно сунул узорный ключик в крохотную скважину. В шкатулке тоже было доверху всякого хлама: клочки бумаги, обрывки бечевок, сломанные перья и свечные огарки. А пальцы монаха уже сосредоточенно шарили на самом дне. Оттуда, из вороха бесполезного мусора, показался новый ключ. Неказистый, позеленевший, со слегка искривленным ушком. Руджеро ощутил, как взмокают ладони. Еще немного. Только бы Господь не отвернулся, не задумался, не отвлекся в этот миг.

Он встал с колен и ощупал изголовье герцогской кровати. Среди сложной резьбы на массивной ореховой спинке он нашел отверстие, едва заметное среди переплетения деревянных узоров. Вставил в него неприглядный медный ключ и, задержав дыхание, дважды повернул. Рука деревянной наяды с зажатой в ней лилией с сухим щелчком отошла с места, открывая тайник. Там, в узкой нише, лежал продолговатый предмет, плотно завернутый в кожу и перевязанный шнурами.

Пот потек по лбу доминиканца, попадая в глаза. Руджеро вынул свой трофей из ниши, сунул под тунику и тщательно запер тайник. Он не знал, сколько прошло времени… Минуты казались тягучими, словно смола, однако монах знал: время лживо. Ему предстояло вернуть ключ герцогине, а руки тряслись, сердце оглушительно молотило в грудь.

Закрыв шкаф у изголовья кровати, монах выскользнул из спальни, изнемогая от желания глубоко вздохнуть, но боясь потревожить царящую в комнате стеклянную тишину.

Герцогиня спала. Черно-серебряная голова была чуть склонена вперед, и на один страшный миг Руджеро показалось, что Лазария не дышит. Приблизившись, он с трепетом склонился к ней, ища биение пульса на шее. В этот странный и жуткий момент он был готов поверить, что своей кражей погубил герцогиню, будто похитил из рокового тайника оберегаемое от света и людских рук сердце кем-то проклятой ворожеи. Но пергаментная кожа на шее мерно вздрагивала в такт сердечному бою, и монах перевел дыхание.

Он долго не мог застегнуть цепь, с минуту согревал ключ в ладони, почти до крови прокусил губу, опуская его обратно за воротник герцогини. Потом упал в кресло, облизывая сухие, как пакля, губы. Взмокшую шею колола грубая шерсть рясы, монах дрожащей рукой отер лицо, и тут же закололо и его. Но все это было неважно. Руджеро успел, и сегодня у него все получится. Господь по-прежнему с ним, а значит, он все делает правильно.

Доктор Бениньо неспешно поднимался по лестнице. В последние дни герцогиня была удивительно спокойна и благодушна. К ней часто наведывался отец Руджеро, подолгу разговаривал с недужной, и Бениньо не раз слышал скрипучий смех своей пациентки. Похоже, то устрашающее смятение, что владело парализованной последние недели, наконец отступило.

Постучав в дверь малой библиотеки, врач вошел и увидел, что Фонци дремлет, склонив голову к плечу, а монах сидит напротив, сосредоточенно листая книгу. Отец Руджеро обернулся на звук открывшейся двери, и Бениньо отчего-то подумал, что доминиканец выглядит измученным. Монах отложил том.

— Доктор Бениньо, — приглушенно сказал он, — хорошо, что вы здесь. Ее сиятельство сморила усталость, а я, каюсь, даже не сразу заметил, что герцогиня уснула. Полагаю, мне стоит уйти.

Бениньо сноровисто коснулся шеи герцогини, несколько секунд считал пульс.

— Хороший сон, благодарение Господу, — так же тихо ответил он. — Ее сиятельству редко удается крепко уснуть. Право, неужели Ювенал и впрямь так скучен? Вы не останетесь к обеду, святой отец?

— Нет, меня еще ждут в Патриархии, — покачал головой доминиканец. — Прошу вас, доктор, передайте мое почтение ее сиятельству, когда она проснется.

— Непременно, святой отец, — поклонился Бениньо.

…Отец Руджеро ушел, а врач потянулся за узкой подушечкой, которую подкладывал под голову герцогини, когда та засыпала в кресле. И вдруг замер, с сомнением глядя на пациентку.