Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 39)

— Пеппо, — прошептала послушница, — уже совсем темно. Мне пора возвращаться.

Оружейник нахмурился:

— Паолина, что с тобой сделают в госпитале за отлучку?

Девушка снова надела велон, внутренне похолодев от этого простого вопроса.

— Посадят под замок. Самое время отоспаться. Ну, еще котел суповой почистить велят. Пеппо, это же госпиталь, а не тюрьма. Меня накажут, но не плетьми и не каленым железом.

Юноша лишь покачал головой, отпирая дверь, но Паолина знала, что не убедила его. Однако, снова выйдя на галерею за пределы тесной каморки, казавшейся обособленной от всего прочего мира, девушка ощутила, как ее самообладание стремительно уходит в песок. Снизу доносились громкие голоса гуляк, напоминая, что ей сейчас предстоит спуститься с лестницы вместе с Пеппо, а затем у всех на глазах покинуть с ним тратторию… О возвращении в госпиталь Паолина пока не думала.

На лестнице было темно, ступеньки нещадно скрипели под ногами, словно старательно оповещая всех о каждом спускавшемся. Перед последним пролетом Паолина несмело скосила глаза на Пеппо. Смутится ли он перед прочими постояльцами траттории?.. Но оружейник лишь хладнокровно подал ей руку.

— Не оступитесь, сестра, — ровно произнес он, помогая ей спуститься в залу. Гомон нетрезвых голосов предсказуемо смолк, и Паолина ощутила, как заливается удушливой краской под перекрестным огнем множества взглядов. Ей захотелось бегом броситься вон из траттории или незамысловато спрятаться за спину Пеппо.

А с крайней скамьи, будто в издевку, уже поднимался отвратительный капрал Бьянко. Похоже, за прошедшее время он придумал достойную отповедь монахине, давшей ему укорот прямо на глазах у приятелей.

Оружейник, однако, тоже почувствовал приближение капрала и загородил Паолину.

— Бьянко, ты не вовремя, — холодно отрезал он. — Я должен проводить сестру обратно в госпиталь. Потолкуем после.

Но капрал вдруг пробурчал без всякой враждебности:

— Погоди, Риччо, не ершись. Мне всего-то два слова сказать…

Пеппо закусил губу, на челюсти дрогнули желваки, но он молча отступил на шаг. А Бьянко хмуро обратился к Паолине:

— Сестра. Я тут повел себя, как скотина подзаборная. Ну, в смысле… я был груб. Я вообще, признаться, не мастер себя по-людски держать. Но вы не подумайте, не такое уж я дерь… виноват… не совсем я человек поганый. Вы, сестра, простите дурака. И еще. Вы обещали за меня помолиться. Мне б оно… не лишнее.

Он замялся, глядя на девушку исподлобья с высоты своего исполинского роста. Но Паолина улыбнулась в ответ:

— Я не забуду, капрал Бьянко. Благослови вас Господь.

Она двинулась к выходу из траттории. В тишине слепой оружейник отворил перед ней дверь, и черная ряса растворилась в вечерней темноте.

Капрал вернулся к столу. С минуту посидел, мрачно царапая ногтем столешницу, а потом поднял глаза и проворчал трактирщику:

— Чего вылупился? Подай еще вина.

До самого госпиталя они шли, ни разу не нарушив молчания. Пеппо чувствовал, что Паолине страшно, как бы она ни пыталась убедить его в пустячности своей грядущей расплаты за побег. Но он точно знал, что на сей раз совершенно бессилен, и тихо изнемогал от злости.

Сама же девушка твердо решила не тратить время на то, чтоб заранее переживать неизбежное. Она молча шла по темной улице, почти наслаждаясь гниловатой прохладой каналов, оглядывая город, который днем показался ей таким враждебным, и безмолвно вбирая последние минуты близости своего Лукавого. Она знала: это их последняя встреча. И ей хотелось запомнить ощущение тесноты мира, испытанное ею сегодня.

В тишине они дошли до госпиталя и остановились у того самого распятия. Паолина вскинула глаза на своего спутника и поняла, что безумный день подошел к концу. Нужно просто попрощаться, не мешкая и не говоря лишних слов, иначе все станет еще сложнее.

— Пеппо, — ровно начала она, — мне пора. Не говори ничего, мне не нужен ответ. Не тревожься обо мне, я сама за себя постою. Ты многому меня научил. И не смей ни в чем себя обвинять. Прощай, Лукавый. Будь осторожен.

Девушка несмело шагнула к нему, на секунду прижалась лбом к его плечу, отшатнулась и двинулась к арке госпиталя. Но ее тут же настигли легкие шаги:

— Постой, — глухо попросил Пеппо. На миг заколебался, потом быстро и твердо проговорил: — Я только хочу сказать тебе. Я твой. Невелик подарок, я знаю. Но я твой, и я всегда у тебя буду. Пока я вообще буду. Не говори ничего, мне тоже не нужен ответ. Прощай, Паолина. Береги себя…

Он на миг протянул руки, будто ища ее в пустоте, но тут же отдернул их и отступил назад. Девушка безмолвно глядела, как его силуэт скрывается в густой тени церковной стены. Потом развернулась и устремилась к арке, мучительно сглатывая вновь вставший в горле горячий тугой ком.

…Почему-то после этих скомканных, неуклюжих слов, услышанных ею у распятия, Паолине вовсе не страшно было входить в тяжелые двери госпиталя. Внутри было пусто и темно, так же как в приемной, скупо освещенной чадящей свечой. Ожидающий ее скандал казался пустым и бессмысленным, а наказание — не настоящим. Послушница медленно закрыла за собой гулко хлопнувшую дверь и устало осела на пол у стены. А из-за поворота уже приближался пляшущий отсвет фонаря. Паолина равнодушно смотрела, как оранжевые ромбы мечутся по стене, когда из коридора выскользнула щуплая фигурка.

— Господи! Пришла! — надрывным шепотом прокудахтала она, и девушка узнала сестру Оделию. Она начала медленно подниматься с пола, сумрачно уставившись на старую монахиню. Паолина решила не оправдываться: все равно ей нечего сказать, а на складное вранье нет ни сил, ни фантазии. А сестра Оделия подошла вплотную, помогла девушке встать и вдруг, приблизив бледные морщинистые губы прямо к велону прислужницы, шепнула:

— Нашла сокола-то?

Паолина ощутимо вздрогнула, машинально отшатываясь.

— Чего сбледнула? Детка, я седьмой десяток лет землю грешную топчу. Меня на снятом молоке не проведешь.

Неспешно бормоча, сестра Оделия вдруг сгребла края велона девушки и грубо потормошила черное полотнище, отбросив его на одно плечо.

— Так, теперь вот, к затылку прижми да хромать не забывай! — строго велела она Паолине, протягивая ей влажную тряпицу. Девушка, порядком ошеломленная всеми этими манипуляциями, послушалась, а монахиня подхватила ее под руку и поволокла по коридору.

Паолина и прежде знала, что в госпитале глаза и уши есть у каждого кирпича. Вот и сейчас навстречу невесть откуда уже неслась сестра Стелла, заламывая руки.

— Пресвятая Дева, тебя где ж лихо носило, окаянная! — заголосила она. — К умирающему пошла да как в воду канула! Я уж места себе не находила!

— Тише, сестра! — раздался звучный голос, и Стелла замерла в нескольких шагах от Паолины. — Ступай, тебя пациенты ждут. Я сама с душой заблудшей потолкую.

С лестницы, ведущей во второе крыло, медленно спускалась сестра Юлиана. Ее лицо было бледным и усталым, на фартуке виднелись кровавые следы.

Паолина сжалась под взглядом суровых серых глаз, в горле застрял какой-то жалкий лепет, а затылок уже совершенно непритворно заныл. И тут сестра Оделия неожиданно выступила вперед и обвиняющим тоном заговорила:

— Ну, я кому полдня толковала: погреб надобно проверить? Вы тут пока чертей по углам искали — бедняжка внизу без сознания лежала. Эвон, подол порван. На лестнице оступилась да ахнулась аккурат промеж бочек с маслом. Хвала Господу, не прямиком об них! А то б не сверкать тебе сейчас глазами, сердешная, а девочку для заупокойной обряжать!

Сестра Юлиана поморщилась, словно от головной боли:

— Какой погреб, сестра Оделия? Паолина исчезла после полудня, никому ничего не сказав. Мы обыскали все крыло. Она не явилась к мессе, не выполнила и половины работы, я уже не говорю о ее епитимье.

Наставница перевела глаза на девушку, но Паолина лишь тихо пробормотала, опуская глаза:

— Вы еще утром велели мне принести из погреба бутыль со щелоком, сестра Юлиана. Я… простите, я…

Она осеклась, глядя в пол и видя, как к ней вплотную приближается черный подол. Потом жесткие пальцы взяли ее за подбородок, и прислужница робко подняла глаза.

— Ты, оказывается, не только дерзка и перечлива, но и весьма неуклюжа, Паолина… — протянула сестра Юлиана, с сомнением всматриваясь в застывшие глаза девушки, а потом небрежно вырвала из ее руки влажное полотно. — А за безалаберность и нерадение надобно отвечать, а не лопотать оправдания.

Но тут по запястью монахини вдруг крепко прошлись сухие старческие пальцы, понуждая ее отпустить подбородок Паолины.

— Ишь, какая! — отрезала сестра Оделия. — Голова уже седая, а память все девичья. Будто я не помню, как тебя саму в монастырь привезли, а? Вся от слез опухла, на ногах не стояла, ложку удержать не могла. Не я ль с тобой нянчилась? Оставлять одну боялась, как бы из петли потом не вынимать! А теперь куда ж там — полководец, ни дать ни взять!

Ноздри сестры Юлианы дрогнули:

— Сестра Оделия, я помню ваши благодеяния. Но я наставница и не могу быть слепой.

— Конечно, намного удобней быть глухой, — кивнула пожилая монахиня, — а потому назови меня старой лгуньей и ступай, ищи для девочки наказание по заслугам. Да, и не забудь ее высечь, когда она упадет в обморок посреди стирки из-за того, что ей не дали даже компресс от ушиба затылка. За нерадение.