Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 38)

Пеппо, замерший в сгущавшейся темноте, как изваяние, отвел за спину волосы и потер ладони, словно от холода.

— Вот, оказывается, чем я так ему не понравился. Господи… — Оружейник оперся локтями о стол, обхватывая руками голову. — Паолина, как я устал! Как запутался в людях… Я как лишняя кость в кружке. И игра не спорится, и приткнуть некуда.

Несколько секунд он молчал, а потом ударил о стол обеими ладонями.

— Прости, — проговорил он уже другим тоном, — ты столько сделала, чтоб все это мне рассказать, а я причитаю, как старуха над любимой скатертью.

Девушка покусала губы:

— Похоже, эти сведения тебе не слишком помогли…

— В этой истории все как-то не по-людски, Паолина. Чем больше появляется имен и событий, тем больше я теряюсь. Мне порой кажется, что меня ведут куда-то сквозь болото. Уже примет запомнил штук сто — а берега все нет и словно вовсе не будет.

— Это еще не все, Пеппо. С неделю назад у меня был визитер. Доминиканский монах из самой святейшей инквизиции. — Пеппо подобрался, слегка бледнея, а девушка торопливо продолжала: — Помнишь нашу предпоследнюю встречу? Я еще тогда говорила: быть от нашей болтовни беде. Так и вышло. Подслушивали нас. Ну и потом донос в инквизицию состряпали. На тебя и мать Доротею. А меня так, дурой безвредной выставили. Клирик приходил меня допрашивать. Хотя допросом-то это было не назвать. Скорее, просто беседа. Только клирик этот тебя искал. Чуть ли не умолял научить, как тебя найти. Мол, это так важно, что я и помыслить не могу. Берегись, Пеппо, — почти прошептала она, — я уже счет потеряла, скольким людям до тебя интерес есть.

Пеппо сделал паузу.

— А как клирик назвался? — осторожно спросил он.

— Отец Руджеро, — ответила Паолина и вздрогнула, ошарашенно глядя на оружейника. Тот взвился на ноги, опрокинув табурет.

— Как?! — прорычал он, вдруг придя в непонятную ей ярость. — Как этот шлю… сво… как он тебя нашел, черт бы его подрал?!

— Пеппо… успокойся… — пролепетала девушка. — Я же сказала, в инквизицию поступил донос со всеми именами. Чего ты так вспыхнул? Этот монах не сделал мне ничего плохого.

— Ничего плохого?.. — протянул падуанец с ядовитым сарказмом. — Ну конечно. Он всего лишь посвистывал тому сукину сыну, которого ты называешь Кнутом. Сам-то в стороне стоял, чист, как голубь.

Паолина помолчала, задумчиво глядя куда-то в угол. А потом мягко взяла Пеппо за локоть:

— Сядь. Я не знаю, кто из нас и в чем ошибается, только в одном я уверена. В тот день в лесу я не запомнила лица, но никогда не забуду голос. Это был не отец Руджеро.

Оружейник, только что полыхающий бешенством, замер. Затем поднял табурет и медленно сел напротив девушки.

— Не может быть! — отчеканил он.

— Совершенно точно. И еще. Я говорила тебе о какой-то странности, помнишь? Так вот. Он был в сапогах. В дорогих и красивых. Черных сапогах с бордовым кантом по шву. Разве братья-монахи носят сапоги?

— Братья-монахи и девиц не… — Пеппо резко сжал губы, и по лицу прошла судорога. А руки` вдруг коснулись сухие настойчивые пальцы.

— Да успокойся же! — повторила Паолина и чуть крепче сжала его ладонь, будто слегка натягивая узду. — Мне страшно, когда ты такой.

Эта фраза прозвучала ребячливо, но девушка тут же ощутила, как рука оружейника расслабилась и натянутые струнами сухожилия ушли под кожу.

— Страшно?.. — тихо и растерянно переспросил Пеппо. — Неужели ты думаешь, что я могу тебе навредить?

— Нет, — возразила послушница, — ты можешь навредить себе. Я уже знаю тебя, падуанец. Ты быстро принимаешь решения и не тратишь ни секунды, чтобы подумать, какую цену за них заплатишь.

Юноша промолчал, и Паолина, ощутив неловкость, поспешно отстранилась. Но Пеппо вдруг потянулся следом, перехватывая ее руку. Осторожно скользнул большим пальцем вдоль запястья. Медленно, словно хиромант, провел вверх по ладони, ощупывая мозоли и следы порезов, прорисовал ложбинки меж фаланг, очертил форму каждого ногтя, задержался на шраме от ожога и снова двинулся к запястью.

Паолина не отнимала руки, следя за бережными движениями длинных смуглых пальцев и внутренне сжимаясь от странной смеси чувств. Собственная рука, отчеркнутая у запястья черным рукавом монашеской туники, вдруг показалась ей вызывающе обнаженной и непривычно маленькой в объятиях мужской ладони, а эта сдержанная ласка — почти бесстыдной. Глупо… Это ведь всего лишь рука.

А пальцы Пеппо подкрались к кромке рукава и медленно обрисовали его грань. Девушка прерывисто вдохнула и попыталась отнять ладонь. Повисла скованная пауза, и молодой человек мягко проговорил:

— Не бойся меня. Никогда. Господи, ты такая хрупкая. Запястье еще тоньше, чем прежде. Рубцы на пальцах. Паолина… — Он запнулся, прикусил губу, словно мучительно ища какие-то неуловимые, ускользающие слова. А потом задумчиво добавил: — Ты красивая.

Это прозвучало так неожиданно, что она ошеломленно моргнула и вдруг расхохоталась:

— Ох, Пеппо! Шутник… Я разве не успела тебе прочесть, что будить в других гордыню — это грех?

— Я не шучу, — спокойно промолвил Пеппо, и девушка оборвала смех, все еще улыбаясь.

— А я не красивая, — возразила она, вдруг ощущая, как ее затапливает непривычная легкость. — Правда. Раньше я очень печалилась по этому поводу. А теперь это не важно, и… знаешь, в этом есть своя прелесть.

Но оружейник усмехнулся:

— Ты просто меня не понимаешь. Я не умею объяснить. Но я никогда не знал никого… и ничего красивее тебя.

Паолина отвела глаза. Наверное, это смешно. Нелепо, странно, глупо. Столько мечтать об этих словах и услышать их, будто в издевку, от слепого. А внутри мерно колотилось что-то больное, горячее и бессмысленно-упоенное. И невзрачная дочь барышника Кьяри сейчас почему-то думала только о том, что плясун все же позвал ее на свидание, а все прочее было неважно.

Глубоко вздохнув и сглатывая стоящий в горле дурацкий ком слез, она стянула с головы велон и бросила на стол.

— Сестры без конца талдычат, что не все полагается понимать, иногда нужно просто верить. Вот и я просто тебе поверю. — Она сделала паузу, уже едва различая в темноте его смятенное лицо. — Пеппо, можно я зажгу свет?

Оружейник повел головой, словно просыпаясь:

— Что?.. Господи, конечно, можно! Прости, я неотесанный болван. Я даже не спросил, не голодна ли ты.

Паолина беспечно пожала плечами, зажигая свечу:

— Ну, на обед в госпитале я, вероятно, опоздала.

А Пеппо по-мальчишески лукаво улыбнулся в ответ. Нащупал на столе корзинку и подтянул поближе.

— Загляни сюда! — заговорщицки предложил он.

— О боже! — услышал оружейник. — Пирожки, персики, изюм… Я не пробовала всего этого с самого Гуэрче. Да ты только с виду скромник, падуанец!

Юноша усмехнулся:

— Это меня знакомый лавочник побаловал. Я иногда берусь подсобить по мелочи. Ножи заточить, разгрузить товар. А мессер Барбьери и его дочь — люди не мелочные.

— Барбьери… — Паолина покачала головой, надкусывая пирожок. — а ведь это благодаря его дочери я нашла тебя, Пеппо.

Она сама не думала, что в ожидании его реакции на эти слова у нее что-то неприятно сожмется внутри. Но оружейник лишь снова улыбнулся:

— Вот оно что! Мы с Росанной друзья. Ты всерьез понравилась ей, раз она меня выдала.

Паолина доела пирожок и машинально облизнула кончики пальцев.

— Очень вкусно… — пробормотала она, вдруг снова смущаясь, и тут же почти невольно добавила: — Между прочим, я пеку не хуже. Только скоро, наверное, вовсе разучусь. В госпитале не до пирогов.

Неудачная фраза. Девушка сразу же поняла это, увидев, как улыбка Пеппо погасла и он беглым жестом потер переносицу, отводя лицо. Но как же не хотелось дать остыть той теплой и легкой непринужденности, которая разлилась между ними в последние минуты…

Паолина придвинулась ближе.

— Послушай, Пеппо, — серьезно начала она, — нам пора покончить с этим. Ты знаешь, я встретила за эти месяцы уйму людей и очень много узнала о них. У нас есть один пациент, совсем мальчик, ему четырнадцать. Его старший брат воевал где-то во Франции. Захворал там холерой и умер. Младший был в отчаянии и не придумал ничего лучше, чем сбежать из дома и тоже ринуться в наемники.

Но он не добрался даже до расположения войск. На него напали в пути какие-то дезертиры и проткнули ему голень протазаном. К нам мальчика привезли со страшной гноящейся раной, сестра Юлиана долго билась над ним, но ногу все равно пришлось отнять. Ампутацию он пережил, а потом неделю молча лежал, глядя в стену. Затем попросил бумаги — решил, дурак, покончить с собой и хотел написать письмо матери. Извел уйму листов, ничего не придумал и от тоски начал рисовать.

Он нарисовал пером и чернилами такой портрет сестры Стеллы, что даже наша наставница пришла посмотреть. Сейчас этот мальчик все еще плох. Но теперь он хочет жить. Мать пообещала ему, что отправит его в Сиену изучать живопись, когда он поправится. А теперь скажи: его умерший брат виноват в том, что у него теперь нет ноги? Или, напротив, если бы не смерть брата, он никогда не узнал бы о своем таланте? Здесь нет правых и виноватых, Пеппо. Есть просто жизнь. Она не добрая, не злая, не скупая, не щедрая. Она равнодушная. И поступает так, как ей вздумается, вини себя или не вини.

Юноша не ответил, только снова потянулся к руке Паолины. Несколько долгих минут они молча сидели в тусклом свете свечи, и девушка опять чувствовала, как мир сужается, становясь тесным. Только на сей раз в этом мире было слишком уютно, чтобы она могла себе позволить раствориться в нем.