Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 20)

— Чьей кровью здесь пахнет? — сухо спросил он, а монах скривился:

— С этаким нюхом — и не узнаешь? Будь спокоен, опосля еще пущу, сам и сравнишь. Только речь сейчас не о том. У нас с тобой свои дела, Гамальяно, и самое время о них потолковать.

Пеппо кивнул:

— Да, это я понял. Только расскажи сначала, как ты меня нашел. Мне до смерти любопытно.

Монах улыбнулся с нескрываемым самодовольством:

— Охотно, на то я и духовный пастырь. Ты ведь уже знаешь о моем дельце с твоим дружком, которое едва не окончилось для него пробитой головой?

Пеппо молчал, выжидая, и доминиканец продолжил:

— Видишь ли, зевакам всегда интереснее не тот, кому больнее, а тот, у кого штаны дороже. Над оцарапанным солдатом ее сиятельства квохтала целая орава идиотов, но никто не обращал внимания на беднягу Енота, а ведь ему было куда хуже. Никто, кроме монаха, что поспешил к страждущему и принялся молиться о нем, надеясь успеть исповедать перед смертью. Благо ряса у меня была припрятана в двух шагах. И Енот исповедался… О, он был очень искренен, хотя уже едва мог шептать. Ты понятия не имеешь, парень, каким честным делает человека нож, медленно проворачиваемый в ране.

Так я узнал об этой лавчонке, куда мальчик-посыльный принес цветы. Не слишком надежная нить, но невелика сложность на всякий случай сунуть несколько монет побирушке, что сидит на противоположной стороне улицы и все видит, хотя его самого давно никто не замечает, так он слился с замшелой стеной. Ну а найти недалекую и завистливую ханжу, которая будет в оба следить за нелюбимой подружкой, — это и вовсе задачка для школяра. Особенно если намекнуть, что той светит богатый жених.

— Ловко, — одобрительно отметил Пеппо, будто речь шла вовсе не о нем. — Только зачем так корячиться, если ты все равно уже знал, где меня искать?

Доминиканец оскалился:

— Ну а как тебя в траттории брать? Народ кругом толпится, да и ты не прост. По темноте из дому ни ногой, кинжал из рук не выпускаешь. Еще возьмешь, паскудник, да заколешься, и поминай как звали. А девкой ты прикрываться не станешь, натура у тебя… хм… сентиментальная.

— И тут не поспоришь… — задумчиво проговорил Пеппо. — Итак, что тебе нужно?

— Дураком прикидываться будешь? — процедил монах.

— Да, — невозмутимо отозвался оружейник.

Доминиканец понял. Он секунду постоял на месте, а потом уволок Росанну в кладовую и запер обе двери.

— Что ж, теперь к сути, — холодно начал он, возвращаясь и становясь напротив юноши. — Торговаться и не вздумай. Ты проиграл, уясни это. Условия ставлю я — ты подчиняешься. Просто потому, что у тебя нет выхода.

Повисла короткая пауза.

— Продолжай, — спокойно кивнул Пеппо.

Доминиканец шагнул ближе, понижая голос:

— Мне нужна Треть, которая находится у тебя. Это ты знаешь и сам. Она нужна мне немедленно, никаких отговорок.

— Иначе что?

— Иначе, — ровно отозвался монах, — я очень огорчусь. И чем больше ты меня расстроишь, тем дольше будет умирать твоя девка. Отцу ее тоже не поздоровится, но его можно и не убивать. Куда интересней оставить его коротать старость со сломанной спиной и мыслями о покойной дочурке. Он-то не слепой. Поверь, воспоминаний о зрелище, которое он найдет здесь, вернувшись, ему хватит на десять смертей.

Лицо Пеппо исказила судорога, на челюсти взбухли желваки. Доминиканец кивнул:

— Понятливый, пащенок. Поэтому давай обойдемся без уговоров.

Оружейник молчал почти минуту. По лицу шли тени, будто за скупо освещенным занавесом разыгрывалась невидимая сцена. Он медленно вдохнул. Выдохнул.

— Хорошо.

— Вот и славно. — В голосе монаха послышалась усмешка. — Где она?

— Уж точно не у меня за пазухой. Спрятана на совесть, и путь неблизкий.

— Меня жена дома не ждет, девку я запру в лавке. А сейчас клинок сюда, только без суеты.

Пеппо шагнул вперед, медленно выложил на прилавок кинжал, и монах осклабился:

— Вот и умник. А теперь идем. И никаких фокусов, девку пожалей.

Юноша покорно двинулся к двери. Они вышли на крыльцо, доминиканец запер дверь лавки, сунул ключ под стоящий на крыльце мешок и ткнул оружейника в спину:

— Вперед!

Пеппо осторожно повернул направо и углубился в сгустившуюся вечернюю тьму. Монах держался чуть позади.

Они неторопливо шагали вдоль домов и каналов по темным улицам, уже совсем малолюдным. Оружейник иногда замедлял шаги, касаясь щербины в стене или постамента статуи, будто вехи, а потом молча шел дальше.

— Тебя действительно зовут Ачиль? — вдруг спро-сил он.

— Я всегда предпочитал это имя, — с непонятной иронией ответил монах, но Пеппо лишь кивнул. А потом задумчиво добавил:

— В Греции тебя называли бы Ахиллесом.

— Ого, — ухмыльнулся монах, — недурно для трущобного крысенка!

Оружейник промолчал. Они перешли мост и свернули на длинную узкую улочку. По обе стороны тянулись запертые склады и лабазы, под ногами стелился волглый ковер подопревшей соломы, из-за заборов порой доносилось ворчание собак. Монах заметил, как плечи идущего впереди юноши слегка напряглись. Он уже собирался язвительно поинтересоваться, не боится ли тот цепных псов, как вдруг Пеппо с невероятной быстротой ринулся бежать.

Оружейник знал эту улицу, прямую как стрела и совершенно безлюдную по ночам. Он мчался, оскальзываясь на гниющей соломе, а сзади его уже настигал стремительный топот. Ощущение было леденяще знакомым. Вдруг раздался сухой свист, что-то туго захлестнуло щиколотку, и Пеппо с разбегу грянулся оземь. Резкий рывок проволок его пару футов по мостовой, шаги приблизились, и тяжелая рука наотмашь ударила по лицу.

— Ты чего чудесишь, крысье семя? — низко и угрожающе рокотнул у самого уха монах. — Или заново все растолковать?

Еще один удар врезался в живот, и Пеппо согнулся на земле, хрипло переводя дыхание. Затем рывком перевернулся на спину.

— Брат Ачиль, — горячо зашептал он, — прошу вас, отпустите меня… Я скажу вам, где Треть. Вы легко найдете ее, вы же зрячий… — Голос оружейника прервался, он закашлялся. — Умоляю! Я устал от всего этого. Это слишком. Я не могу тащить на себе ответственность за стольких людей, я не готов, я не сумею… К черту, заберите ее и оставьте меня в покое! Мне всего семнадцать.

Он лихорадочно бормотал что-то еще, но жесткая рука схватила его за волосы и вздернула с земли.

— М-да… — протянул брат Ачиль. — Я слышал о тебе совсем другое. Быстро ж ты гонор растерял.

Монах неторопливо осмотрел покрытое испариной лицо с багровым следом удара, подрагивающие губы, руки, судорожно мнущие весту на груди. Потом вдохнул, глубоко и блаженно, будто откупорив бутылку превосходного вина:

— Слизняк! — со вкусом припечатал он, срывая с ноги оружейника длинную плеть и снова сматывая кольца. — Шагай давай. Еще раз взбрыкнешь — руку сломаю. Пошел.

Пеппо закусил губу, отвернулся и снова двинулся по улице, ссутуля плечи.

Путь действительно был неблизкий. Жилые кварталы понемногу оставались позади, вместе с хлопаньем дверей и ставен, несущимися из окон перебранками, хохотом, приглушенным гвалтом кабаков и прочим ночным шумом. Тесные кварталы и мощеные улицы сменились пыльным трактом, обрамленным вереницей жалких мазанок. Набиравшая зрелость луна ярко освещала живописно убогое захолустье. Добрый час оба молчали. Вдруг Ачиль пнул Пеппо в спину:

— Ты куда меня тащишь, мошенник? Город вот-вот позади останется, море неподалеку.

В ответ Пеппо вытянул руку:

— Там, впереди, должны быть развалины крепости, ежели я не заплутал.

Ачиль поглядел на холм, увенчанный древними руинами, высеребренными луной:

— Старая римская крепость? Ты там тайник устроил, гаденыш?

— Да, — устало отозвался Пеппо, — мне сказали, что у крепости этой скверная слава и туда никто по доброй воле не ходит. Тогда я и перепрятал Треть.

Монах ухмыльнулся:

— Богатая идея. Там, были времена, рабов держали военнопленных. В подземельях той крепости народу сгинуло — не перечесть, по сей день останки в подвалах лежат. Говорят, по ночам эти страдальцы такие рулады выводят, что сдуру вошедшие седыми выбираются, а кто и не выходит вовсе.

Пеппо передернул плечами:

— Не слышал. Видно, не приглянулся я им.

Брат Ачиль вдруг расхохотался:

— А ты все ж не дурак! Местечко нашел — почище сокровищницы дожа. Никакой охраны не надо. Давай веди, показывай.

Подросток покорно двинулся дальше. Двадцать минут спустя монах и его проводник поднялись на холм и остановились у черного провала ворот.

— Нам нужно внутрь, — пояснил Пеппо, — и насквозь. Все время прямо. Только тут много обломков, я не смогу идти быстро.