Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 22)

— Не надо! — рявкнул незнакомец. — Проваливай отсюда ко всем чертям, и на твоем месте я б дня три носа на улицу не казал. Ну!

И тут оружейник ощутил, что в голове вдруг все встало на место, словно скоба арбалета гладко вошла в паз. У него нет выхода, кроме как довериться этому неизвестному человеку. И нужно просто послушать его, как бы нелепо это ни звучало.

Запахнув плащ, Пеппо натянул капюшон. Уже отступая назад к лестнице, он хрипло окликнул:

— Мессер! Благодарю вас. Храни вас Господь.

В ответ раздался рык:

— Катись!

В кладовой было совершенно темно. Звуки снаружи с трудом доносились через плотно сколоченную дверь, лишь отдаленный колокольный звон изредка пробивался в глухой мрак.

Росанна сидела на полу меж двух бочек, мышью забившись в это тесное укрытие. Она понятия не имела, сколько часов уже провела здесь, пока не прислушалась к вновь раздавшимся колоколам. Половина второго ночи… Пеппо ушел с этим ужасным монахом, и девушка уже знала: он не вернется. Он выкупил ее, не торгуясь. И ушел. Навсегда.

Первые часы лавочница ждала его возвращения, заливаясь беззвучными слезами и изнемогая от страха. А потом поняла: дальше ждать бесполезно. И слезы встали в горле, как жесткий комок пакли, а тело свело холодное оцепенение.

Ночь закончится. Она все равно однажды закончится, и на улицах снова появятся люди. И тогда можно будет колотить в наружную дверь кладовой и кричать. Соседи услышат. А потом она должна будет ответить на три сотни однообразных идиотских вопросов. Умыться, переодеться и открыть лавку. Улыбаться, считать монеты, уравнивать медные чашечки весов. Слушать чужой вздор. Заинтересованно кивать. А Пеппо больше никогда не придет, и она не узнает, как и где все случилось. Зато может прийти это жуткий монах. Зачем? Просто прийти… взять и прийти.

Эта бессмысленная фраза, словно шестеренка испорченной шарманки, ездила по кругу. А из темноты вереницей выступали образы. Пеппо, сосредоточенно и любовно проводящий кромкой ножа по точильному камню. Пеппо, заговорщицки перегнувшийся через прилавок к ее отцу и рассказывающий ему что-то явно неподходящее для ушей Росанны, поскольку лавочник оглушительно хохочет, утирая слезы. Эти картины были такими живыми и привычными, что девушке казалось: она сейчас проснется и темнота окажется просто темнотой ее крошечной спальни. А наутро Пеппо заглянет в лавку, и она расскажет ему этот дурацкий и страшный сон.

Росанна подтянула колени к груди и охватила их руками.

Вот и пробило два… Как тихо… Хоть бы ненавистная мышь заскреблась за мешками. Ну зачем отец уехал? Всего этого не случилось бы. Господи, как же тихо.

И вдруг в тишине раздался звук. Кто-то отпирал лавку снаружи. Росанна сжалась, по спине пробежала тысяча ледяных пальцев. Оно вернулось. Это чудовище. Оно пришло исполнить свою угрозу.

Лавочница медленно поднялась на деревянные ноги, взяла с бочки тяжелый совок для угля. Сердце бухало в ребра, грозя их пробить. Шаги. Тяжелые, хромающие. Вот они приближаются к двери.

Росанна забилась в угол, крепче сжимая совок. Заскрежетала дверная щеколда. Дверь отворилась, едва заметно обрисовываясь чуть более светлым прямоугольником в кромешной темноте, на пороге возник размытый силуэт плаща. Девушка до боли вжалась в стену, негнущейся рукой поднимая совок, и тут из мрака послышалось:

— Росанна?

Она сдавленно кашлянула, будто едва вытащенная из воды утопленница, делающая первый вдох. С грохотом упал на пол совок. И Росанна бросилась вперед, припадая к Пеппо, стискивая его в объятиях и краем сознания чувствуя, как он тоже обнимает ее так крепко, что кажется — не вздохнуть.

— Вернулся… — пробормотала она. — Ты вернулся.

В кромешной темноте лавки ее пальцы бестолково шарили по его плечам, путаясь в складках незнакомого плаща. А потом что-то со звоном сломалось внутри, и Росанна разрыдалась. Она плакала и плакала, захлебываясь, надрывно всхлипывая, комкая грубую ткань плаща и вжимаясь лбом в твердую ключицу оружейника. Пеппо не пытался утешать. Он безмолвно обнимал рыдающую девушку, с неумелой лаской касаясь щекой ее темени, и ждал, пока слезы иссякнут сами.

Минуты шли, и колотящая Росанну дрожь начала утихать. Наконец девушка оторвалась от груди Пеппо, глубоко вздохнула и прогнусавила:

— Прости… Я уже думала…

Пеппо только мягко сжал ее плечи, и Росанна обеими руками отерла лицо.

— Почему ты пришел сегодня? — всхлипнула она почти обвиняюще. — Тоже еще… нашел когда в гости ходить.

Подросток помолчал, а потом неловко усмехнулся:

— Оборванец какой-то в тратторию явился. Сказал, меня девушка дожидается, очень просит прийти. Ну… а кроме тебя, меня позвать некому.

Оборванец сказал: «Подружка твоя без тебя заскучала, папаша у ней в отъезде», чем вызвал свист и хлопки в питейной, но Пеппо решил, что можно обойтись без цитат.

Росанна же вздрогнула:

— А где… тот?

— Его нет, — спокойно ответил оружейник. — Совсем.

Девушка вздохнула и убрала с лица всклокоченные волосы.

— Погоди, я зажгу свет.

Пеппо услышал, как она возится у прилавка с кресалом, потом затрещала вспыхнувшая свеча, а следом тут же донеслось:

— О господи!

— Хорош? — смущенно дернул он уголками губ, но свет уже вернул Росанне часть самообладания.

— Страх божий! — отрезала она. — Тебе нельзя возвращаться в тратторию в таком виде. Сейчас засов заложу, и поднимемся к нам.

Она сыпала словами, и за этим деловито-непререкаемым тоном все еще слышалась истерическая нота, словно тень пережитого потрясения. Пеппо покачал головой:

— Росанна. Так нельзя. Твоего отца сейчас нет, а ты…

— …а я не собираюсь приглашать соседей полюбоваться, — возразила девушка. И тут же снова устало вздохнула. — Пеппо. Мы слишком много сегодня пережили. Давай не будем препираться. Скажи честно: ты действительно хочешь сейчас тащиться в тратторию и провести остаток ночи совершенно один?

Не дожидаясь ответа, она взяла подсвечник, проверила запоры на дверях и молча двинулась к лестнице.

…Дома Росанна заметно успокоилась. Усадив Пеппо у стола, она несколько минут чем-то сосредоточенно шелестела, а потом велела:

— Сними-ка весту! И не надо румянцем полыхать, раздевайся, говорю! С весты кровь я отчищу, а с камизой хуже, все рукава насквозь.

Пеппо заметно передернуло.

— Ее проще сжечь, — ответил он. — Завтра куплю новую.

Он стянул грязную одежду и почувствовал, как ошеломленно девушка смотрит на него.

— Господи, — пробормотала она, — на тебе живого места нет…

Погрузив лоскут полотна в миску с водой, Росанна начала осторожно смывать кровь с исцарапанного лица оружейника. Влажно поблескивающие борозды спускались на шею. Спину и ребра покрывали багрово-фиолетовые кровоподтеки, перечеркнутые застарелыми следами плетей. Поддавшись почти неосознанному порыву, Росанна коснулась светлого рубца и осторожно прочертила его по всей длине от плеча к пояснице, глядя, как на смуглой коже проступает зыбкая рябь мурашек:

— Сколько у тебя шрамов… — тихо сказала она.

Потом так же бережно провела по следу камня на щеке и резко отдернула руку, вдруг ощутив, как непозволительно интимен этот жест.

Пеппо замер, слыша ее прерывистое дыхание у самого своего виска. Медленно повернул голову, почти бессознательно потянувшись на звук этого дыхания. А Росанна снова протянула дрожащие пальцы, отирая с лица оружейника капли воды. Юноша коснулся ее ладони лицом, вдыхая запах розмарина, так же медленно выдохнул и едва ощутимо поцеловал основание девичьих пальцев. Отстранился, коротко встряхивая головой, будто отгоняя дремоту.

— Вот… такая у меня жизнь… занятная, — пробормотал он. — Разве это не стоит пары царапин?

Росанна издала нервный всхлипывающий смешок.

— Дурак! — опять чуть гнусаво отрезала она. — Пара царапин… Лучше вздохни глубоко. Если можешь вдохнуть до самого упора — значит, ребра целы.

Они проговорили почти до рассвета, сидя на полу среди мешков с мукой, сложенных у очага во избежание сырости. Пеппо рассказывал о своих злоключениях, осторожно отсеивая самые отвратительные подробности.

— Вот так, — мрачно подытожил он, — и все это снова из-за меня. Если бы…

Но в этот момент ему на плечо легла голова Росанны.

— Я сейчас тебя ударю, — сонно посулила она. — Сколько можно талдычить… Каждый сам за себя в ответе. И если бы снова нужно было встрять в твои дела — я бы снова это сделала.

Пеппо только покачал головой. Девушка так и заснула, прижавшись к нему. А оружейник до утра не сомкнул глаз, размышляя о страшных событиях этой длинной ночи, своем втором убийстве, о котором он тоже ничуть не жалел, а главным образом — о своем таинственном доброжелателе и его плаще, так призрачно-знакомо пахнущем лодочным дегтем.

Глава 8

Когда откликнутся небеса

День не задался с самого утра.

Омерзительно болела голова, подчиненные не в состоянии были принять самых простых решений и вели себя как круглые олухи, желудок сводило от голода, но есть не хотелось. Словом, полковник Орсо чувствовал себя, будто медведь-шатун, не ко времени выползший из берлоги, а потому до корчей ненавидящий весь белый свет. И ладно бы изводили старые раны или была б иная достойная причина. Но полковник точно знал: все его страдания из-за того, что он снова безобразно перебрал накануне, и это знание приправляло общую злость еще и отвращением к себе.